Я не отомстил своим врагам, Потому что Бог сказал: «Воздам». И во мне есть и порок, и блуд, Все пойдем на Страшный Божий суд. Все пойдем: убийцы, подлецы, И вожди, продажные певцы, Даже те, кто в муках на крестах Умирает с верой во Христа. Я не отомстил своим врагам, Потому что Бог сказал: «Не дам. Мне отмщенье, я воздам И огнем очищу весь ваш срам». Господи, зачем Ты допустил, Чтобы людей невинных я убил. Не хотел и все же убивал — Ты же видел, как я потом страдал. Да, скорее, Господи, прийди. Сбился я с тернистого пути, Стал убийцей, Господи, прости, И меня Ты первого суди. Я не отомстил своим врагам, Потому что Ты сказал: «Воздам». Но убийства все же допустил, И убитых Ты не воскресил. Адвентисты, в изображении Муханкина, предстают, однако, менее строгими и критичными к себе, чем он сам.
О многом говорил я в первый день посещения церкви адвентистов. До следующего дня меня пригласила к себе дочь бывшего пастыря. Дома я познакомился с её мужем и сыном. Окинул взглядом их усадьбу, строения и внутри дома обстановку. Я понял, что живут они во все времена в полном достатке. Стол был накрыт шикарно, правда, сала не было, но чай, кофе и другие напитки, пожалуйста. Я спросил у Татьяны, а как же это понимать: ведь мне говорили о чистой и нечистой пище и напитках и книжку показывали, которая тому же учит, а тут — на тебе: ешь и пей, сколько хочешь. «Ты знаешь, Володя, я сильно верующая женщина, но я раскрепощенная, ты еще увидишь».
Так богоискательский роман начинает неожиданно перерастать и трансформироваться в роман любовный, вопреки, казалось бы, законам избранного жанра. Муханкин как тенденциозный писатель решает при этом несколько различных задач. Во-первых, он резко снижает возможные наши оценки российских протестантов, у которых, как свидетельствует предлагаемый им текст, слова расходятся с делом. Благонамеренные и добропорядочные на словах, они склонны к блуду и ничем не ограниченной сексуальности. Именно это расхождение между реальностью и идеалом станет в конечном счете причиной его разочарования в них. Во-вторых, он предлагает нам оценить его в роли неутомимого и не знающего поражений любовника. В-третьих, некая особая сила, исходящая будто бы от нашего героя, свидетельствует о том, что он породнен с Сатаной.»Нет, ты не дьявол, ты хуже», — вырывается из уст попадающей под его влияние жены одного из братьев во Христе, и мы остаемся заинтригованные тем, что кто-то, оказывается, может быть даже хуже дьявола. Наконец, Муханкин решает здесь и некоторые чисто литературные задачи. Но об этом чуть позже.
Вечером у сестры Татьяны собралось несколько человек верующих для домашнего служения, в основном женщины. Допоздна читали Библию, молились, пели духовные песни, читали стихи. Когда все разошлись, мы еще раз с сестрой Таней помолились, поели и опять помолились, и пошли смотреть телевизор, её сын и муж Жора легли спать, а мы заговорили о медучилище, где учился её сын, о массаже. А я ей говорю, что я массажист тоже неплохой, хоть и не учился, но кое-что могу, в зоне не одного на ноги поднял. Таня загорелась желанием, чтобы я ей показал, на что способен, а я говорю: «Но по вере я ведь не могу видеть раздетую женщину, а на одетой я ничего, показать не смогу, да и муж в спальне спит. А вдруг он неправильно поймет?» — «Ты не знаешь моего мужа, у меня муж золото». — «Ну тогда раздевайся и ложись, и желательно полностью. Я делаю нетрадиционно, с головы до ног, мне нужно видеть, на чем я работаю».
Через полчаса массажа Таня почувствовала себя юной девицей, перышком в воздухе, а женщина она не худая. «Да, — говорит, силен, не каждому дано, рука легкая, ты бесподобен и слишком сдержан, это настораживает, ты опасен, но все равно прелесть».
На другой день после проповеди меня забрал к себе домой дьякон, брат Яша; я его знал тоже давно, еще когда он приходил проповедовать в колонию. С Яшей мы допоздна разговаривали о жизни и праведности Иисуса Христа, о его безгрешной земной жизни, данной примером нам, людям, о смерти Христа и Его Воскресении из мертвых в третий день. Своими словами Яша на мои вопросы многочисленные не отвечал, говорил стихами из Библии, цитируя или вычитывая оттуда. Яша обещал мне помочь с работой, пропиской, если найду где-нибудь жилье.
Семья у Яши была большая: он, жена и четверо детей. Жизнь у него тоже была безбедная. Земля, парники зимние, летние, постройки, куры, громадный дом, и все что надо имелось в доме по последнему крику моды. Его жена Тоня была русская красавица, чистюля, отличная хозяйка, мать для своих детей, жена для мужа, кулинар и повар отменный, повремени одета со вкусом, не очень высокого роста, как раз пара Яше.
На другой день меня из церкви забрала к себе Нина, еще одна дочь старого пастыря, и мы допоздна в родительском доме, где жили её отец, брат Леонид, и мать, проговорили на набожные темы. Меня учили, давали советы, приводили примеры разные из Нового и Ветхого Заветов, молились, пели, читали о Боге, Сыне и Духе Святом. А когда родители Нины уже спали, она рассказала мне о своей семейной жизни, о муже, который дома с сыном остался, а она сегодня у родителей, с больной мамой. Попросила меня о себе рассказать. Я рассказал о себе и своей жизни. Нина была потрясена, как можно было так ужасно строить жизнь, ей не верилось, что я половину её провёл за высоким забором арестантом. Она удивлялась, как хорошо я сохранился, моему вниманию и глазам, взгляд которых излучает нечто притягивающее и не отпускает, даже озноб по всему телу, организму идёт и как-то странно себя чувствуешь. «Саша не знает, почему я с тобой за руку взялась и не могла оторваться от самой церкви до дома. Такого никогда со мной не было, все как-то странно. Давай я тебе здесь постелю, а ты иди, прими ванну, там найдешь все сам».
Приняв ванну с хвоей, я вернулся в комнату и лег в свежую постель. В пастырском старинном доме было просторно и уютно. Я себя чувствовал свободно и хорошо. Нина, приняв ванну, погасила везде свет и зашла в комнату, где я блаженствовал в постели, и спросила:»Выключить свет или ты почитаешь?» А я смотрел на неё и думал: и несимпатичная, и некрасивая, сквозь ночной халат вижу её насквозь, под ним ничего нет из нижнего белья, груди как-то подрагивают, набухшие кончики их выдавливаются через халат, дыхание не ровное, в голосе дрожь, и глаза непонятно что говорят, но вижу, что рассматривают, изучают моё тело с множеством татуировок. Я посмотрел на неё снизу вверх, подчеркивая взглядом все части её тела. «Тебя смущают мои росписи?» — спросил я Нину, на что она ответила: «Нет, но тебе не было больно?» «Больно, — говорю я, — но это было много лет назад. Теперь жалею, что стал уродлив, но в этом я сам виноват. Да ты выключай свети не обращай на меня внимания, а то ночью кошмары сниться будут». — «Не думаю, что это будет так. Я хочу понять, о чем ты думаешь и что говорят твои глаза. Они сейчас говорили, я это видела». — «Милая Нина, туши свет и ложись спокойно спать».
Свет погас, но с улицы от фонарей комната освещалась неплохо, и глаза быстро привыкали к полумраку. Нина подошла и присела на край кровати, придвинулась ближе, склонилась надо мной, шепотом спросила: «Вова, кто ты есть на самом деле? Ты ведь не тот человек, за которого себя выдаешь. Я никому ничего не скажу. Ты ведь неверующий, правда? Тебе, наверное, плохо жить? Что тебе нужно? Зачем ты среди нас? Я же видела, что сестры, когда обмолвились с тобой одним-двумя предложениями, как под гипнозом были и в лице менялись. И я чувствую, что-то исходит от тебя. Ну скажи что-нибудь. Не молчи». — «Я, Нина, не человек, убили меня давно в детстве. Я полная чаша или сосуд смертоносного яда, зла и ненависти. По Библии, я порождение дьявола, я слуга его всю жизнь и раб его. Я никому из вас не причиню зла, так что живите спокойно и дышите глубже. Мне все равно, скажешь ты кому об этом разговоре или нет. И если меня начнут допекать тем, что мне вдалбливают: грешник, ад, сатана, муки в аду, — то я, действительно, могу перевоплотиться в дьявола и зарычать. Но, скорей всего, я уйду к баптистам, может там меньше лицемерия и всяких устрашений преисподней. Из-за каких-то тварей, которые до меня что-то натворили, в вашей церкви на меня смотрят с подозрением, вроде бы я у вас что-то украсть хочу».
