личное, – и смутился.
На Савина смотрели растерянные глаза. Их выражение никак не вязалось с тоном, каким были произнесены слова. Такое состояние человека, когда дерзость и боязнь объединились в единое целое, было знакомо Савину.
– Не кипятись! Я не покушаюсь на твое личное. – Он нахмурился. – Назови место, где был. Вопрос имеет прямое отношение к делу.
– Я не могу.
Савин почувствовал, что его вопрос смутил Виктора. И сказал не сердясь:
– Вот именно, не можешь! Поэтому и нервничаешь. Все хочешь выгадать, не прогадать. А в номере кто был утром?
– Никто! – ответил громко, не моргнув глазом.
– Ты плохо слышишь?
– Нет, а что?
– Тогда чего кричишь? Почему скрываешь, что был Тарголадзе? Зачем он приезжал? Ну, говори? Я жду!
Виктор надолго задумался.
– Зачем его ввязывать?
– Блестящий ответ! Выходит, он «ввязан»? Так надо понимать? – расчетливо спросил Савин. Вопрос попал в цель. – Так вот почему ты за него горой.
Виктор страдальчески поморщился и сидел теперь подавленный. С каждым вопросом Савина, с каждой новой его фразой он все больше убеждался в том, что следователь знает о нем многое. Да и невозмутимая манера разговора Савина подтверждала это.
– Понимаете, обстоятельства. – Губы Виктора дрожали.
– Вот оно что! Я о них наслышан. Они разные бывают. – Савин стремительно встал и зашагал по кабинету. – Только я все больше убеждаюсь, что самые вредные обстоятельства – это цинизм, унижение, обман, подлость. И еще наглость. Но это не твои обстоятельства. Скажи откровенно, что у тебя общего с Тарголадзе? Чем он занимается в Москве?
Виктор нервничал.
– Вы ведь не хотите, чтобы я наговаривал?
– Конечно, не хочу. За наговор судят так же, как за укрывательство. Он говорил с тобой о вещах? Только прямо и быстро!
Виктор пожал плечами.
Савин перестал мерить шагами кабинет и остановился против него. Сказал преднамеренно спокойно:
– Хорошо. Я помогу. Почему молчишь о кофточках? Он же продал их твоим соседкам в гостинице. Я спрашиваю о фактах, которые тебе хорошо известны.
Виктор выпрямился. Взгляд стал сосредоточенным. Он понимал, что нужно отвечать на этот простой, но нелегкий для него вопрос. Через силу сказал:
– Я сейчас вспомню… Я слышал… – и умолк. Внимательно наблюдая и контролируя его поведение и ответы, Савин все больше убеждался в том, что в показаниях Виктора о краже было все верно, кроме фраз о ее причине и о друзьях. Он подумал: «Вот ты с какой стороны открылся. Выходит, задел я нужную струну. Похоже, действительно все дело в Гураме».
– Ты врешь и думаешь, будто тебе верят. Только учти: я человек дотошный, – заверил Савин. – Должно быть, ты не по своей воле живешь – по чужой указке.
Возникла томительная тишина.
– Куда ездил с Гурамом на машине? – стараясь не упустить инициативы, наступал Савин. – Ответь, если не затруднит. Молчишь? Лужи как следует не видел, а в болото лезешь. Говори правду, чтоб совесть не мучила.
Виктор был расстроен. Он не предполагал, что следователь знает о его поездке с Гурамом. Подняв голову, удивился. На лице Савина не было недоброжелательности. Оно было озабочено и… огорчено.
«Конечно, он знает все. Чего я морочу голову?» – подумал Виктор и, словно избавляясь от тяжелого груза, проговорил:
– Дайте немного подумать, собраться с мыслями.
– Ну что ж, годится. Подумай, – сказал Савин. – Серьезно подумай. Я вижу, совесть у тебя есть. И помни: потеряешь совесть – потеряешь себя.
…Перед тем как выйти из кабинета, Виктор спросил:
– Скажите, что значит кочан гурийской капусты?
* * *
В отделении милиции, как и в любом учреждении, жизнь шла в двух измерениях – внутреннем и внешнем. Первое для людей посторонних было скрыто. Второе проходило самым заурядным образом. Люди, одни озабоченно, другие спокойно, заходили в кабинеты, через какое–то время выходили оттуда с сосредоточенным или довольным видом. Чтобы понять их состояние, необязательно вглядываться в лица. Достаточно было прислушаться к звукам дверей. Одни приоткрывали их осторожно, другие хлопали ими уверенно. Обычный круговорот служебных отношений и житейских переживаний.
Арсентьеву такая суета была привычна. За двенадцать с лишним лет работы в уголовном розыске он научился точно разбираться в настроении людей и ситуациях, с которыми они сталкивались в милиции.
Сегодняшний рабочий день, если даже и не считать бессонной ночи, ушедшей на поиски Пушкарева, для Арсентьева оказался напряженным. Около одиннадцати зазвонил телефон. Он снял трубку и по голосу сразу понял, что это из управления Аносов, которого Арсентьев знал около года и уже имел о нем свое мнение. Аносов в милицию пришел из другого ведомства. Поначалу произвел впечатление человека невероятной работоспособности. Приходил на службу раньше всех. Уходил – когда другие кабинеты были уже заперты. Заглядывал вроде бы ненароком к руководству – вот смотрите: и я с личным временем не считаюсь, как и вы, озабочен делами. Но вскоре стало ясно: это не от рвения, а от отсутствия специального образования. Довольно скоро он освоил азы оперативной работы и научился манипулировать общими ее терминами с поразительным мастерством.
Однажды спросил Аносова: как же без знания специфики милицейской деятельности он руководит? Ответил:
– Были бы недостатки, а требовать их устранения не проблема.
– А если их нет?
– Тогда руководить еще проще.
Он на хорошем счету: аккуратен, настойчив, требователен… Всегда в отутюженном костюме, модном, умело завязанном галстуке.
– Я вас приветствую! – хорошо поставленным голосом проговорил Аносов. И, не ожидая ответа, спросил: – Какие результаты по краже? Какой прогноз раскрываемости на квартал?
Первый вопрос был не из простых. «Выходит, большое начальство уже знало о краже у Школьникова, – подумал Арсентьев. – Теперь Аносов будет одолевать звонками и требовать исчерпывающую информацию о результатах розыска». Второй вопрос поставил Арсентьева в затруднительное положение. Он почувствовал досаду и, не скрывая ее, проговорил:
– Это зависит от того, как закончится месяц март. Жулики и хулиганы со мной свои планы не согласовывают.
Аносов выразил неудовольствие и сказал внушительно, что пора бы научиться предвидеть итоги и сообразно этому строить работу подчиненного аппарата.
– Мы с вами ведем разговор о конкретных фактах. У вас до сих пор нераскрытая кража. Значит, в работе не все в порядке. От потерпевшего поступают звонки, – пророкотал он. – Делайте выводы…
Упрек был необоснованный. Судя по всему, Аносов привык, чтобы больше выслушивали его. Арсентьев сказал в трубку не колеблясь:
– Не все преступления раскрываются с ходу. А что касается выводов, то я уже их сделал. Если о работе отделения судят по одной нераскрытой краже, которая совершена два дня назад, и еще по звонкам человека необъективного, то действительно где–то что–то не в порядке.
– Что вы имеете
