Читаем без скачивания Лейтенант запаса - Николай Александрович Юрконенко

спину не было сил. Рядом упал рядовой Жаргалов, обессиленно стащил со стриженной ежиком головы пятнистый берет. Вслед за ним один за другим попа'дали остальные разведчики.

Через пятнадцать минут Абшилава остановил кровотечение из носа Дудкина. Негромким, но повелительным голосом Никитин дал команду строиться.

– Кто понесет автомат и ранец ефрейтора? – спросил капитан, пройдясь перед коротким строем своих бойцов. Гусаров молча снял с подрывника оружие, повесил ремень на плечо. Ранец взял Павлов. Никитин встал в голову маленького отряда.

– Лейтенант Березкин за мной, старшина Гусаров замыкающий, группа бего-ом, марш!

И опять затопали по склонам сопок раскаленные десантные сапоги. И снова захрипели в такт бегу семь запаленных глоток.

***

Напрягая последние силы, Игорь догнал Никитина, схватил его за рукав.

– Остановите группу… Падаю… – прохрипел он, задыхаясь.

– Вперед, лейтенант! – капитан даже не обернулся. – Откроется второе дыхание, еще и меня обгоните.

– Как хотите… Я больше не могу… – Игорь рухнул во весь рост, жесткая прошлогодняя хвоя впилась в щеки, но он не обратил на это внимание, все его тело требовало отдыха, все его существо кричало: «Пить!»

Разведчики окружили лейтенанта. Коротко глянув на карту, Никитин угрюмо скомандовал:

– Гусаров, ведите группу дальше. Азимут двадцать градусов, нас ждать у подножия отметки 1047.

– А может, все вместе пойдем, товарищ капитан? – неуверенно спросил тот, стараясь не смотреть на лежавшего ничком лейтенанта.

– Выполнять! – почти крикнул Никитин.

– Есть! – старшина шагнул вперед. Через минуту разведчики скрылись за густой сосновой порослью.

Игорь тяжело поднял голову, к его щекам прилипли сухие желтые хвоинки, возле виска полз муравей.

– Отправили, чтобы солдаты не видели позора офицера? – прерывающимся голосом спросил он. – А мне плевать! Пусть видят… Теперь все равно… – он безвольно поник всем телом.

Никитин ничего не ответил.

– Что же вы молчите, товарищ капитан? – Игорь попытался сесть, с его плеча, лязгнув о камень, свалился автомат. – Ругайте меня, уговаривайте, чтобы побежал. Только я больше не побегу! – переполненный злостью голос лейтенанта сорвался. – Можете пристрелить – не побегу! Пить хочу, а воды нет! И конца этой проклятой тайге нет! – он остервенело ударил кулаком по сухой земле, упал грудью на корневище старой сосны и тело его содрогнулось от рыдания.

… Вскоре Игорь затих. На обожженной солнцем щеке высохла последняя слеза. Он утомленно прикрыл глаза. Ему вспомнился сон, виденный прошедшей ночью, вновь послышался теплый и родной голос бабушки Веры. Боже, какое же прохладное, розовобокое, все в капельках холодной воды яблоко предлагала она… Ах, если бы это был не сон и сейчас можно было впиться зубами в это великолепное огромное яблоко и есть, есть, не торопясь, наслаждаясь его вкусом и ароматом. Тогда, наверное, не так бы першило в горле, пересохшем от раскаленного воздуха… Но все же, почему он слабее всех в разведгруппе? Почему?! Ведь могут же идти остальные бойцы, почти его ровесники. В чем причина? Неужели все они росли и развивались по-другому?

И неожиданно, с холодной и беспощадной злостью к самому себе, Игорь стал перебирать в памяти эпизоды из своего детства и юности. Он был единственным ребенком у родителей, известных музыкантов, постоянно разъезжающих по гастролям. Воспитание Игоря было всецело поручено бабушке Вере, матери отца. И бабушка воспитывала… Над кем еще, как не над Игорем, постоянно смеялись одноклассники, когда она приносила в школу горячие пирожки, разнообразные пирожные, бутерброды, чай, лимонад и кормила любимого внука на больших переменах. Бабушка была твердо убеждена, что ребенок должен питаться только ее яствами, под ее бдительным оком, но ни в коем случае не в школьной столовой. Зачастую ей казалось, что Игорь не совсем здоров – и тогда она сама носила его ранец с учебниками, а после уроков встречала внука у дверей школы, чтобы нести учебники домой. На замечания учителей об излишней опеке ответ был один: ребенок не здоров, поэтому не должен себя перегружать… Так проходило детство. Несмотря на преклонный возраст, бабушка все делала сама: стирала, гладила, убирала квартиру, ходила в магазины… Когда Игорь пытался ей помочь, а это случалось нечасто и под настроение, она твердила неизменное: «Отдыхай, Игорешенька, жизнь у тебя впереди большая, успеешь наработаться».

Время шло, жизнь диктовала свои извечные правила, Игорь менялся, и постепенно переставал быть «бабушкиным ласковым цыпленочком». Все чаще он приходил домой поздно, все чаще его можно было встретить в подъезде дома, бренчащим на гитаре в компании ребят со двора. Костя Защаблин, одноклассник и приятель Игоря, чемпион города по боксу среди юношей, не раз пытался вовлечь друга в спортивную секцию. «Ты, Игореха, прирожденный боксер, – частенько говаривал он. – Посмотри, какие у тебя длинные руки, просто загляденье! Можно работать на большой дистанции, не подпуская противника к себе… Хочешь, я покажу тебя тренеру?» Игорь только отшучивался: «Ни к чему попу гармонь и разряд по боксу!»

Он виртуозно играл на гитаре, унаследовав от родителей хороший музыкальный слух. И если бы настойчивость и терпение, то со временем мог стать неплохим музыкантом. Но и тут ничего не получилось, дальше уличных незамысловатых песенок Игорь не продвинулся.

В девятом классе на одной из вечеринок, Ася Наумова, девушка, к которой Игорь был неравнодушен, сказала, что в его длинных музыкальных пальцах неплохо бы смотрелась сигарета. И тогда он впервые закурил. Постепенно курение вошло в привычку. Первое время бабушка и мать возмущались, обнаруживая в его карманах сигареты, жаловались отцу, которому всегда было некогда, потом перестали, и парень продолжил курить в открытую.

На первом курсе института, как и многие однокашники, Игорь решил заняться самым мужественным видом спорта – парашютным. Совершил три прыжка «на веревку» – так называлось принудительное раскрытие парашюта. Четвертый прыжок должен был состояться уже на «ручное раскрытие», но до него дело не дошло. Именно в это время Игорь получил права водителя, и отец разрешил ему пользоваться машиной. Теперь Игорь днями не вылезал из-за руля новенькой «Волги». И это показалось ему гораздо интереснее парашютного спорта, где строгие инструкторы требовали неукоснительной дисциплины и усердия.

И вот теперь, лежа на горячей земле, обессиленный, ненавидящий самого себя, он с холодной злобой подводил итог своей двадцатитрехлетней жизни. Он не состоялся ни как музыкант, ни как спортсмен, ни как офицер-разведчик Воздушно-десантных войск… ОН НЕ СОСТОЯЛСЯ!!! Чего он достиг за свои двадцать три года? Стал инженером-автомобилистом? Хорошо, пусть будет так… Но пришел час, и Родина надела на него погоны, приказала: учись военному делу, служи! А он не готов служить: невынослив, плохо развит физически. Слаб в коленках, что называется… Лежит на земле опозоренный, не