полумрак и только свет от уличных фонарей размытым пятном лежал на кухонном полу, добавляя безысходности. Сердце Мари забилось тоскливо, будто предчувствуя что-то страшное. Она уже видела эти чётки. Она касалась их. Когда-то давным-давно она перебирала их и молилась о ком-то, беззвучно глотая слезы, стоя на коленях в холодном костёле. Она даже вспомнила, как зимний ветер бился в маленькое витражное оконце под самым потолком.
Девушка вмиг замёрзла, пальцы её дрожали теперь, словно она не тут, на четвертом этаже обыкновенной брежневки, а далеко, невообразимо далеко от этого места. И не расстояние разделяет её теперешнюю и её ту, а время. Ту, что видела Мари в зеркале доходного дома в самый первый вечер в Петербурге.
Мари словно приросла к месту, не могла двигаться, не слушались ноги. Она хотела бы возвратиться, почувствовать себя вновь здесь, но сознание поплыло и, как бы она не пыталась удержаться за реальность, ничего не вышло — и Мари, понимая уже, что сейчас грохнется в обморок, попыталась опуститься на пол прямо тут, в прихожей. Подперла спиною дверной косяк и съехала по нему вниз. Где-то в маленькой сумочке завибрировал смартфон, пропуская входящие звонки, но Мари их уже не слышала.
* * *
В себя Мари пришла в каком-то богатом доме. И надо же, впервые она не испугалась тому, что видела вокруг. Где-то на подсознании она понимала, что грохнулась в обморок в прихожей арендной квартиры, зажав в руках странные чётки. Однако теперь она точно знала, что это за вещица. Их подарил ей Арсеньев, встретив очередной раз у Анненкирхе. Мари просила тетку ездить именно туда, поскольку неподалёку стояли на квартирах гвардейцы Преображенского полка.
И вот третьего дня, когда она, невероятно замёрзнув, слушала утреннюю мессу, рядом с ней кто-то опустился на лавку. Мари взволновалась: ни Дуняша, ни тётушка не ходили в этот костел, а ждали её в пролетке у входа. Родственница, в отличие от дуэний в ее возрасте, была не больно набожной. Дуняша же ходила в православный храм. Ни та, ни другая никак не могли взять в толк, отчего это дочка Ренне вдруг сделалась столь богобоязненной. Своё рвение Мари объясняла молитвами о хорошем женихе. Никакого подвоху тётка не чуяла, а потому предпочла ожидать Мари в теплой карете, где на полу тлели в металлическом ящике угли, согревая старческие кости.
Почувствовав, что рядом на скамейку присел мужчина, Мари сначала испугалась. Она хотела встать и уйти, но человек быстро коснулся её руки, останавливая. И Мари обомлела, увидев сквозь опущенный взгляд носок сапога и зеленый с красным обшлагом рукав мундира.
— Здравствуйте, Мария Карловна! Увидел вас намедни, возвращаясь из караула, и решил, что вы непременно будете и вновь на утренней службе, — жарко зашептал голос рядом.
Мари больше не боялась, она теперь знала, что сидящий рядом — Дмитрий Васильевич Арсеньев, который после бала у Нарышкиных прочно засел в её маленькой, хорошенькой головке.
Она была так рада его внезапному появлению, что не смогла сдержать улыбки.
— Вы преследуете меня?
— Вовсе нет. Хотя… кому я лгу? Я готов ходить за вами по пятам только ради того, чтобы услышать хоть одно доброе слово в свой адрес.
— Если нас увидят, мне несдобровать. — Спохватилась Мари.
Пастор монотонно напевал молитву, подбираясь к концу. Ему вторили редкие прихожане. Слова молитвы гулко отражались от стен холодного костёла и улетали ввысь под темноватый, каменный свод. Месса заканчивалась.
— Я вижу, что вам пора. Пообещайте же, что завтра снова приедете! — Пылко потребовал Дмитрий её ответа.
Мари едва заметно кивнула. Дольше оставаться рядом было неприлично.
— Прощайте, Дмитрий Васильевич. — Мари поднялась с ледяной скамейки и поспешила к выходу.
Усилием воли она не обернулась, хотя этого безумно хотелось. Казалось, ничем она не выдала себя. Разве что на губах блуждала мечтательная улыбка, пока Мари шла среди прихожан к экипажу.
Так начались их тайные встречи, которые влюбленная Мари именовала свиданиями. На одном из них, когда под монотонные напевы святого отца Дмитрий крепко держал её озябшую ручку в перчатках, в ладошку девицы Ренне безмолвно была вложена записка, ибо болтовня непременно привлекла бы внимание скучающей публики.
Дома, скрывшись от посторонних глаз в своей комнатке, Мари с нетерпением развернула лист бумаги, где по-французски было написано:
«Помните ли вы те чётки, что подарил я Вам ранним утром у Летнего сада, Мари? Я привёз их из Помпеев. Это, право, сущая безделица, но пусть она напоминает Вам обо мне. Сила моей любви к Вам, Мари, столь же велика, сколь высоко вознёсся над морем величавый Везувий. Как бы я хотел мое сердце, говорить с вами бесконечно долго, а не несколько непозволительно коротких минут, дабы не вызвать лишнего подозрения. Я думаю над тем, как сделать так, чтобы встречи с вами стали дольше и непременно добьюсь того!»
Мари бросило в жар. Это было признание. Каждую встречу они будто становились ближе, хотя и поговорить толком не могли, учитывая обстоятельства и место, в котором находились.
А потом случилось то, чего малышка Мари боялась более всего на свете. Мать заподозрила неладное и просто запретила ей выезжать.
— Ты можешь молиться и дома. Такой холод стоит на улице, не хватало ещё простудиться. Скоро ехать на бал к Голицыным, а в четверг, ежели ты помнишь, нас пригласила княгиня Суворова.
И вот Мари стоит посреди огромной передней дома Суворовых и не знает, как пойдёт сейчас в гостиную, как будет говорить с той, что похитила сердце ее возлюбленного.
Но Элен сама вышла к нерешительной Мари. Появилась, словно ангел, облаченная в ворох почти прозрачной ткани зеленоватого платья. Она плыла в воздушном облаке нежнейших духов, улыбаясь приветливо:
— Что же вы не пройдёте в гостиную, милая Мари? Мы заждались вас.
— Простите, мадам, я замешкалась, — Мари явно нервничала, беспрестанно теребя тончайший батистовый платочек в руках.
Елена Александровна подхватила её под руку и повела сквозь холл к лестнице, прямиком на второй этаж.
— Столько молодых людей жаждут с вами познакомиться. — Шепнула на ухо девушке хозяйка дома. — Надобно признаться: я так люблю быть причастной к счастливым знакомствам. Знаете, жизнь наша столь скучна, что это, пожалуй, одна из немногих радостей, что я причастна к устройству судеб своих подруг.
Мари вспыхнула. Ей не нужны были никакие знакомства, но княгиня, видимо, искренне считала себя благодетельницей, устраивая судьбу очередной бесприданницы.
Это было унизительно, но можно держать пари, матушка будет весьма счастлива, если с помощью Суворовой ей отыщут подходящего жениха. Для Ханны Бориславовны приглашение в дом светлейшего
