На протяжении около двадцати миль, то есть от Чагреса до Панамы, и миль на сорок или пятьдесят в окружности разнообразнейшие живописные виды сменяют один другой, но не утрачивают печати величия и дикости, которую наложил Господь на все выдающиеся создания природы.
Часам к одиннадцати путешественники остановились для отдыха на большой поляне в лесу, по которой протекал ручеек.
Они хотели переждать полуденный зной, а заодно дать лошадям передохнуть и накормить их, в чем бедные животные чрезвычайно нуждались.
Когда лошадям задали корму, путешественники подумали о себе.
Хосе взялся приготовить обед и дело это исполнил с ловкостью и проворством, которые снискали ему похвалу товарищей, с давних пор привыкших к кочевой жизни и потому прекрасно разбиравшихся в подобном деле.
После обеда, который был прикончен мигом, путешественники, как обычно, раскурили трубки и принялись беседовать.
Разговор завязал Мигель Баск, богатырски хватив себя по колену кулаком, так что в пору было свалиться быку.
— Что с тобой? — спросил Лоран, смеясь.
— Что со мной? Пропасть их возьми! — вскричал Мигель с блеском гнева в глазах. — Да то, что со мной поступили, как с желторотым птенцом, и если когда-нибудь эти мерзавцы попадутся мне под лапу, — прибавил он, протянув с угрозой огромную ручищу, словно баранью лопатку, — они узнают на собственном опыте, из какого теста я создан.
— На что же тебе жаловаться? — шутливо возразил товарищ.
— Как на что?! — рассвирепел буканьер. — Вот это мне нравится! Замечание бесподобно! Вы не понимаете, на что я негодую?!
— Я жду, чтобы ты объяснился более спокойно, если можешь.
— Постараюсь, но ручаться не стану.
— Попробуй все-таки.
— Для меня дело ясное: мнимое питье — просто наркотическое зелье. Этот изменник дон Хесус, как он назвался, хотел убить нас во время сна; по счастью, я запер дверь на задвижку.
— Ты абсолютно ошибаешься, брат, асиендадо к этому непричастен.
— Не может быть!
— Очень даже может. Более того, скажу даже, что он первый перепугался бы, если б только знал, что в эту ночь происходило в его доме.
— Вздор какой! А усыпляющее зелье, которое я выпил?
— Приготовлено было не им. Этот достойный муж не подозревает и о четверти того, что у него творится в доме. Асиенда, полагаю, двойная, если не тройная, и построена во вкусе старых богемских и венгерских замков, со множеством потайных ходов, опускных дверей в стенах, тайников и подземелий, которые перекрещиваются во всех направлениях. У меня есть доказательство, что нынешний владелец не имеет понятия обо всем этом.
— Как хотите, граф, — возразил буканьер, пожав плечами, — а я все-таки был усыплен, иначе не мог бы не слышать, что вы зовете меня на помощь.
— Это правда.
— И я, ваш преданный товарищ, почти брат, дал бы убить вас возле себя, не защитив!
— Чем же ты был бы виноват, раз спал?
— Эту-то дьявольскую шутку я и не прощу тем, кто проделал ее со мной.
— Мне не хотели причинить зла, напротив, со мной прекрасно обращались.
— Возможно, но могло быть иначе, и тогда я, Мигель Баск, остался бы опозоренным в глазах товарищей, которые не поверили бы ни единому моему слову из этой нелепой истории.
— Полно, утешься, старый товарищ! Разве ты не знаешь, как я люблю тебя?
— Знаю ли? Именно потому и бешусь!
— Итак, — сказал проводник, который внимательно вслушивался в разговор двух флибустьеров, — это правда, что в доме водится нечистая сила, как утверждают?
— Да, водится, но это существа из такой же плоти и крови, как и мы, которые вынашивают какие-то мрачные замыслы.
— Вы не думаете, сеньор, что это призраки потустороннего мира?
— Повторяю тебе, что это люди — решительные и грозные, правда, — но вовсе не привидения. Они обладают громадными возможностями наводить ужас и, вероятно, действуют под началом некоего умного и неустрашимого предводителя, но в том, что они исполняют, нет ничего сверхъестественного, хотя способ и результаты их действий превышают человеческое понимание.
— Тем они опаснее!
— Разумеется! Поэтому я и принял твердое решение открыть, кто это.
— Нас будет двое в этих розысках, — заметил Мигель.
— Нет, трое, — медленно сказал краснокожий, — у меня также есть важный повод стараться узнать, кто эти люди.
Капитан Лоран украдкой взглянул на проводника, но лицо индейца было спокойно и взгляд исполнен такого достоинства, что подозрения молодого человека, если таковые у него и возникли, мгновенно рассеялись.
— Хорошо, — сказал он, — принимаю твою помощь, мы будем действовать сообща.
— Я запомню ваше обещание, сеньор, — произнес проводник.
— Кажется, об этом предмете теперь сказано достаточно, — сказал Лоран, — да и говорить, вроде, больше нечего… Сколько миль осталось еще до Панамы?
— Около восьми, если ехать по окольной дороге, напрямик же не более пяти.
— Можно ли рассчитывать быть в городе до заката солнца, если ехать окольной дорогой?
— Это трудно, даже невозможно.
— А напрямик?
— Очень легко, но предупреждаю вас, дорога утомительная.
— Эка невидаль для нас! — вскричал Мигель.
— Что же вы решили, сеньор?
— Мы поедем напрямик.
— Очень хорошо. Тогда надо двинуться в путь через час.
— Во сколько, примерно, мы будем в городе?
— Самое позднее — в четыре.
— Прекрасно, этого-то я и хочу… Ты хорошо знаешь Панаму?
— Так же, как и эту пустыню.
— Дон Хесус сдал мне внаймы свой дом, куда я прямиком и намерен отправиться.
— Который из домов? У дона Хесуса их в городе три.
— Тот, что называется Цветочным домом.
— Дон Хесус отдал вам внаймы Цветочный дом? — воскликнул в изумлении проводник.
— Да, а что же ты находишь в этом удивительного?
— Ничего… и вместе с тем очень много.
— Не понимаю.
— Человек этот, должно быть, сошел с ума, если согласился уступить вам этот дом… или кто-нибудь подсказал ему это.
— С какой целью?
— Не знаю, но совет, во всяком случае, исходит не иначе как от друга, вам же остается только радоваться такой удаче.
— Почему?
— Ни один из домов в Панаме не мог быть более удобным для вас по своему устройству как снаружи, так и внутри. Вообще, он имеет очень много общего с домом на асиенде.
— Ах, черт возьми! Ты пугаешь меня, любезный Хосе!
— Чем же, сеньор?
— Если я буду постоянно проваливаться в разные люки и тайники, мне придется плохо в моем жилище; меня окружат невидимыми шпионами, которые будут следить за каждым моим движением, подслушивать каждое мое слово, ловить все, что я захочу скрыть, — словом, я буду связан по рукам и по ногам и, подозревая измену, не посмею ни шевельнуться, ни сказать слова.
