Офицер сделал красноречивый жест, как бы изображая выстрел из револьвера.
— Мятежных воззваний, — с ударением произнес Питер Мариц, — у меня не может быть: независимой республике Трансвааль нет нужды подымать мятежи — она ищет лишь своих законных прав.
— Те-те-те! — протянул офицер. — Да ты, как я вижу, парень строптивый. Однако мне некогда с тобой разговаривать. Отвести его к старшему офицеру форта, — распорядился он. И вдруг добавил: — Погоди, почему это мне знакомо твое лицо? Ты не принимал участия в войне с зулусами?
— Да, я состоял при штабе главнокомандующего.
— Вот-вот! Ты, кажется, был переводчиком?
— Да, мингеер... Мне кажется, что и я вас узнаю. Вы участвовали в преследовании и поимке Сетевайо. Я припомнил...
— Ай-ай-ай! — покачал головой офицер. — Ты был на таком хорошем счету, а теперь, как мне известно, путаешься в этих скверных делах, которые затевают ваши глупые мужики... Жаль, очень жаль. Ты был для нас полезен... Очень, очень жаль. Рад был бы не делать тебе неприятностей, но всё же отпустить тебя не могу... Вот вином разве тебя угостить? — сказал он, берясь за флягу на поясе.
— Нет, благодарю, вина я не пью, — возразил Питер Мариц, — а вот если бы вы были так добры...
— Говори, говори, в память твоих прошлых заслуг я готов для тебя что-нибудь сделать.
— Я опасаюсь за свою лошадь, — сказал бур. — Я не знаю, что меня ждет, а без меня, боюсь, лошадь испортят. Если бы вы согласились сдать ее кому-либо из здешних буров с адресом, который я напишу, чтобы коня отправили в Преторию, я был бы вам очень признателен. Да еще вот ружье, очень дорогое для моей семьи как память об отце, которому оно принадлежало.
Просьбой этой Питер Мариц имел в виду две цели: спасти Скакуна и ружье, а главное — косвенным образом осведомить своих, что он арестован.
Офицер призадумался. Потом сказал весело:
— Ладно, согласен, пиши свой адрес. Все вы, буры, на один лад: у вас первым делом — лошадь и ружье. О них вы заботитесь больше, чем о себе.
Питер Мариц быстро написал адрес знакомого бура в Претории, снял ружье, слез с лошади и, потрепав ее любовно по холке, произнес с грустью:
— Прощай, Скакун! Авось еще порыщем с тобою по свету.
Умная лошадь с недоумением глядела на своего владельца, в то время как один из драгун уводил ее на поводу.
— Ну, нечего мешкать, — решительно произнес офицер. — Желаю успеха.
И Питер Мариц, сопровождаемый двумя всадниками, зашагал по дороге в Гейдельберг. Шел он умышленно медленно, то и дело отставая от конвоя. Бежать он не намеревался, понимая, что это невозможно. На уме у него было другое: отделаться от бывших при нем прокламаций.
В одном месте, заметив росшие по дороге кусты, он таки успел зашвырнуть в них сверток, воспользовавшись тем, что раздраженные его медлительностью драгуны несколько опередили его. После этого он, к удовольствию конвойных, то и дело его понукавших, прибавил шагу и вскоре предстал перед старшим офицером форта Гейдельберг. Его обыскали, и, хотя ничего предосудительного не нашли, репутация его как мятежника была прочно установлена, и решено было отправить его наутро в Почефстром к полковнику Винслоу. На ночь его отвели в охраняемую часовым камеру и заперли вместе с еще одним арестованным буром.
Рано утром арестованным надели на руки кандалы. Их посадили с двумя конвойными в телегу и повезли на запад, в Почефстром — прежнюю резиденцию трансваальского правительства. Дорога продолжалась три дня, и все время Питер Мариц помышлял о побеге, но случая не представлялось: конвойные были чрезвычайно бдительны; вооруженные буры, с которыми мечтал встретиться Питер Мариц, ни разу не попались на дороге. Он был грустен, сравнивая нынешнее свое положение с тем, когда он, полный гордости и счастья, выехал исполнять важное поручение президента... Какая резкая перемена произошла в его судьбе! Единственным утешением были для него беседы с товарищем по несчастью, сидевшим рядом в телеге.
В Почефстроме Питера Марица тотчас же привели к коменданту, полковнику Винслоу. Он казался раздраженным, да и все кругом него, как и все встречные в городе, находились в заметном волнении: чувствовалась близость серьезных событий.
— Вы бурский агитатор! — с места в карьер накинулся на молодого бура полковник. — По поручению вашего самозванного правительства вы разъезжали по общинам и подбивали их к мятежу против правительства ее величества...
— Извините, господин полковник! — в свою очередь вспылил Питер Мариц. — Я не знаю никакого самозванного правительства, а знаю законного президента республики господина Крюгера...
— Президента! — с возмущением прервал его комендант. — Никаких президентов в Трансваале нет и не будет, и ваше заявление — открытый мятеж. Есть трансваальский губернатор сэр Роберт Ланьон, резиденция которого в Претории. И есть генерал-губернатор африканских колоний, резиденция которого в Капштадте. И есть королева в Лондоне. И только. Слышите вы? И только! А вы и подобные вам — бунтовщики, подлежащие расстрелу. Если вы не раскаетесь чистосердечно и не откроете всех приготовлений самозванного вашего правительства к восстанию, я прикажу вас расстрелять.
— Ваша угроза не страшна для меня! — воскликнул гневно молодой бур. — Правительство Трансвааля избрано населением по закону, признанному самой Англией. Она же теперь нарушает его. Это насилие, и мы все, буры, протестуем против него. Расстрелять, говорите вы? Расстреливайте! Это будет простое убийство, которого вам не простят.
Бесстрашный ответ бура произвел на присутствующих глубокое впечатление. Комендант понимал, что возмущение буров расстрелом популярного их соотечественника может быть небезопасно для его небольшого гарнизона. Он пошептался с офицерами и объявил решение обоим арестованным: их отправляли в Капштадт.
Снова ночь под замком, и наутро — дальнейший путь в той же телеге, с теми же конвойными в Капштадт, На этот раз дорога продолжалась целую неделю. Но вот наконец они достигли границы западного Грикаланда и прибыли в город Кимберлей. На Питера Марица он произвел мрачное впечатление. Всё здесь было выстроено из камня и железа; дома не были выкрашены; множество магазинов с крепкими напитками. В самом центре города, на площади, громадная яма метров шестисот в окружности, на дне которой копошились, как козявки, люди. Ко дну ямы шло сверху множество металлических тросов, по которым вверх и вниз катились железные вагонетки. Вниз они шли пустые, а со дна ямы возвращались нагруженные землей и камнями. Это были знаменитые алмазные копи. Сидевший рядом с Питером Марицем суровый бур, мрачно глядя на представшую перед ним картину, рассказывал:
