без движения лежало полностью укрытое простынёй тело. Гомон смолк, в полной тишине дежурные пронесли носилки мимо застывших детей, медленно удаляясь в сторону серого медкорпуса.
Сердце бешено колотилось, жаба на плечах становилась всё тяжелее. Ещё чуть-чуть – и я упаду на асфальт, раздавленная бесформенной холодной массой. Откуда-то появилась заплаканная Аня и молча обняла меня, прижавшись лицом к моим волосам. И в этот момент я всё поняла…
Я вырвалась из Аниных объятий и убежала в заросли за корпус. Слёзы ручьями лились из глаз, хотелось умереть, и я до боли сжимала кистями рук плечи, бока, бёдра – лишь бы боль физическая затмила собой всё вокруг. Не знаю, сколько я просидела так, привалившись к стене и уткнувшись лицом в колени, но через некоторое время рядом со мной бесшумно села Вера.
— Его задушили подушкой, — сказала она. — Подозревают соседей по комнате, их увели в карцер под конвоем… Знаешь, это ведь не самая худшая смерть. Может, он и не мучился почти…
Мне вдруг захотелось ее ударить, но я продолжала сидеть без движения, сдавливая побелевшие предплечья протезами кистей.
— Я понимаю, как тебе хреново сейчас. — Вера коснулась моего плеча. — Но ты жива, твоя-то жизнь продолжается. И я жива, и Анюта. Нам надо держаться вместе, и всё будет хорошо!
— Да что будет хорошо-то?! — горько воскликнула я. — Что вы можете сделать?! Вы даже не знаете, что происходит! И если хочешь знать, Отто погиб из-за меня!
— Не говори ерунды! Даже если тебя к нему кто-то приревновал, ты просто не можешь быть виновата…
Какая же ты глупая… Что с тебя взять? Святая простота… Я подняла голову и посмотрела на неё. Она вздохнула:
— Ох, милая моя, на тебе лица нет… Дай я тебя вытру… — И, достав откуда-то платок, принялась обтирать мне щёки.
— Он велел мне никому не рассказывать, но, наверное, это уже не имеет значения, — пробормотала я. — Сегодня, может быть, ночью, директор впустит сюда мародёров. Вчера меня заперли в карцере, а рано утром Отто меня оттуда вызволил. Если бы не он, не знаю, где я была бы сейчас…
Вера сделалась очень серьёзной, помолчала некоторое время, переваривая информацию, а потом встала, отряхнулась и заявила:
— Лиз, отсиживаться здесь смысла нет. Нужно вставать и действовать. Вспомни, через что ты уже прошла, и пусть это придаст тебе сил. Пойдём, лучшее лекарство для тебя сейчас – это работа…
Она протянула руку и помогла мне подняться…
Про меня, кажется, все забыли, а может быть, решили не трогать от греха подальше, и только Гарри Маккейн, сидевший с сигаретой в зубах на крыльце главного корпуса, сверлил меня взглядом красных глаз над тёмными синеватыми мешками, пока я понуро брела в цех, чтобы там отдаться делу. На душе было пусто, и мною овладевало тупое безразличие, но где-то в глубине сознания пульсировала единственная мысль, которая тонкой нитью связывала меня воедино и не давала развалиться на части – нужно было дождаться приезда доктора Хадсона и встретиться с ним, пока не поздно.
У самого цеха, вспомнив недобрый взгляд Маккейна и то, как за мной пришли вчера, я решила свернуть и добраться до лазарета, чтобы переждать в кустах под его стенами до возвращения доктора. На территории было безлюдно и, кажется, меня никто не заметил. Затаившись под окном кабинета доктора Хадсона, я слышала, как кто-то выкрикивал моё имя, но не отзывалась. Похоже, старшие обходили лагерь, пытаясь меня найти. Путь назад был надёжно отрезан. Небо постепенно затягивали привычные тучи, а мелкая морось покрывала влагой кусты и дорожки. Было промозгло и зябко, но я так и просидела почти весь день на одном месте, не шелохнувшись…
* * *
Хадсон вернулся, как и обещал, когда солнце уже клонилось к горизонту и окрашивало завесу облаков в багровые тона. Едва дверь его кабинета с противным скрипом приоткрылась, я встрепенулась в своём убежище и быстро, как могла, прижимаясь к стенам, обогнула здание. Заглянув за угол, убедилась, что возле входа в лазарет никого нет, шмыгнула внутрь и в несколько шагов оказалась в кабинете доктора.
— Доктор! — Голос сорвался на хриплый шёпот, я вцепилась в косяк, чтобы не упасть. — Они убили его… Отто…
Хадсон поднял на меня глаза. В них не было ни удивления, ни гнева – лишь тяжёлая, знакомая усталость.
— Я знаю, — бесцветным голосом ответил он. — Очень жаль, отличный был парень…
— Это из-за меня! — вырвалось у меня, и ком застрял в горле. — Он сначала рассказал мне, а потом помог выбраться из карцера. А сегодня ночью… Сегодня ночью они откроют лагерь бандитам, и тогда всё пропало… У директора с ними давний сговор…
— Я знаю, Лиза, знаю… Прикрой, пожалуйста, дверь. И говори тише, тебя могут услышать… Снова.
— Что? В смысле, вы знаете? — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
Хадсон опустился на стул.
— Я знаю, что Травиани давно вышел на контакт с местной крупной бандой. В обмен на продукцию они гарантировали безопасность интернату и маршрутам поставок.
Во рту появился горький привкус.
— Так вы договорились с врагом? Но это же… Это предательство.
— Это выживание, девочка. — Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было оправданий. — Не исключено, что эти договорённости сохранили множество жизней, а то и весь интернат.
Горькая правда щипала глаза, и я воскликнула:
— Но то, что готовится сейчас, намного страшнее выживания! Это распродажа! Он хочет сдать им весь лагерь, вместе с нами! Сдать нас, как скот! И они… Они же убили Отто! — Голос вновь задрожал, и я с ненавистью сглотнула слёзы.
— Мне очень жаль, — тихо сказал Хадсон, — но его уже не вернуть.
— Ну сделайте же что-нибудь! — Я почти кричала, пытаясь сжать кулаки. — Вы можете! Поговорите с охраной, хоть с кем-нибудь!
Он протер ладонями усталые глаза.
— Хорошо, я поговорю с начальником охраны. Он – правильный человек. Убийство – это уже перебор. — Он встал. — А ты оставайся здесь. Не включай свет и веди себя тихо. Потом… Потом что-нибудь придумаем, а пока я закрою тебя снаружи.
Я лишь кивнула, беззвучно опустившись на кушетку в углу. Хадсон вышел, замок щёлкнул, и я осталась наедине с чувством опасности. Где-то там, снаружи, меня, наверное, всё ещё искали
