Некоторое время назад последний из них испустил дух, и с тех пор Мишра остался в палатке один. Вероятно, сувварди надоело брать чужестранцев в плен.
А Мишра выполнял свою рабскую работу. Строил. Копал. Таскал тяжести. Не задавал вопросов — какой-то чужестранец осмелился о чем-то спросить надсмотрщика, и тот выбил ему кайлом все зубы. Младший брат ел, что давали, зная, что даже собакам кадира достаются куски получше, и спал, когда позволяли хозяева.
Во сне ему являлась тьма. Тьма и осколок кристалла. Утраченный зеленый камень пел ему песни. Мишра хотел было отправиться на поиски пропажи, но понял, что слишком изможден — собственное тело стало для него тюрьмой.
Днем, возводя стену из булыжников, копая новую выгребную яму или могилу, младший брат вспоминал свои сны Сегодня он копал канаву. Изредка его заступ ударялся о куски старого металла — металла эпохи транов, но он кидал их в ту же кучу, что и камни, и прочий мусор.
Он копал, размышляя, и поэтому не расслышал, как кто-то позвал его по имени, сначала один раз, потом другой. И только когда говоривший взял его за плечо, коренастый юноша пришел в себя. Инстинктивно он дернулся и закрылся рукой, чтобы было не так больно. В лагере сувварди всякое прикосновение к чужестранцу предвещало побои.
— Господин Мишра, тебя ли я вижу! — воскликнул Хаджар.
Мишра посмотрел на обратившегося к нему человека и узнал молодого землекопа из лагеря Токасии, который сопровождал его в ту ночь. В ту самую ночь, когда все рухнуло. Но теперь на голове у Хаджара был суввардийский шлем, а за спиной висела пара мечей. И он улыбался.
— С тобой все в порядке? — спросил Хаджар на фалладжи.
Мишра подождал мгновение, затем кивнул. Последние несколько месяцев он ни разу не открывал рта — хозяева-сувварди только отдавали приказы и не ожидали, что он будет им отвечать.
Справа от Мишры возникла тень. Это был надсмотрщик. С каждой неделей у него оставалось все меньше рабов, поэтому за оставшимися он следил особенно строго.
— Нечего с ним разговаривать, — резко сказал человек с кнутом.
Хаджар рассмеялся, и младший брат заметил, что бывший землекоп выше своего собеседника ростом.
— Ты знаешь, кто тебе копает ямы?
Мишра хотел было сказать, что ему очень нравится копать ямы и Хаджар не должен лишать его этого удовольствия, но слова застряли у аргивянина в горле.
— Это великий ученый, — продолжал Хаджар. — Ему известно многое, о чем не ведают другие. Он открыл тайны Древних. А ты заставляешь его копать канавы! — Хаджар снова засмеялся.
— Ученый! — Надсмотрщик сплюнул в пыль. — Теперь понятно, почему он так плохо работает. А тебе нечего здесь делать, уходи.
Хаджар покачал головой:
— Это ему нечего здесь делать!
— Ты прав, черт побери! — взорвался надсмотрщик. — Ему давно пора отправиться на тот свет, я думал, он сдохнет еще несколько месяцев назад! Он чужестранец и раб. Сейчас он работает на меня, надсмотрщика Маурика. Хочешь, чтобы он работал на тебя, — милости просим, отправляйся к кадиру!
Хаджар выдержал паузу и сказал:
— Я так и сделаю. А ты, будь так добр, позаботься, чтобы он был жив, когда я вернусь. — И бывший землекоп с высоко поднятой головой пошел прочь.
Мишра снова взялся за кирку и весь день рыл канаву изо всех сил, но надсмотрщик все равно оставался недоволен. То и дело резкий удар в бок кнутовищем напоминал аргивянину, что иметь разговорчивых друзей опасно. От ударов Мишра стонал, но сжимал зубы и продолжал копать.
В конце дня сувварди собирались на общий обед. Первым ел кадир, за ним — воины, затем — женщины и дети, после них — собаки кадира и, наконец, рабы. При этом рабов-фалладжи кормили первыми, а чужестранцев — вторыми, потому что рабы-фалладжи были нужны сувварди живыми.
Когда за ним пришли, Мишра жевал кусок несвежего, покрытого плесенью хлеба. От этого занятия его оторвали люди, подчиняющиеся напрямую кадиру: в широких шлемах, с изысканными золотыми ожерельями на шеях. Юноша понял, что это почетный караул самого вождя, и решил, что кадир сувварди весьма богат, раз может позволить себе так одевать своих воинов.
Один из стражей бросил пару слов Маурику, надсмотрщику, и тот, еще миг назад грозный и гордый, отправился к себе в палатку, недовольно ворча. Затем стражи схватили Мишру и потащили его в шатер кадира — огромную постройку, покрытую снаружи какой-то желтой тканью и освещенную изнутри. Перед входом солдаты ненадолго остановились, чтобы снять с ног Мишры путы. А затем втолкнули его внутрь.
Шатер был затянут дымкой. Вдоль стен горели жаровни, и Мишра чувствовал исходящие от них запахи сандала, пустынного кедра и каких-то неизвестных ему благовоний. У Мишры навернулись на глаза слезы. Запах был тяжелый, но без него в шатре было бы совсем невыносимо — так ужасно воняли сами сувварди.
Земля была укрыта толстыми коврами из шерсти горных овец. В некоторых местах виднелись пятна — то ли жира, то ли крови. Всюду лежали подушки. Вдоль стен сидели ближайшие родственники кадира, прихлебатели, придворные и послы других племен. В центре шатра стоял дастархан, покрытый коврами почище.
Около него сидел кадир — массивный человек с массивными плечами, массивной шеей и массивными скулами. Было видно, что военные успехи повелителя многочисленны, а грабежи приносят много добра — его брюхо слегка нависало над поясом, поэтому халат был наглухо запахнут. Когда Мишра вошел в шатер, вождь подчищал огромное блюдо жареных орехов. Справа от него восседал человек, точная копия вождя, правда, помоложе, но похоже сложенный и похоже одетый. Слева стоял Хаджар.
Мишра по фалладжийскому обычаю упал на колени и застыл в ожидании.
Кадир запихнул в рот очередную пригоршню орехов.
— Этот мерзкий пес, раб из пустыни, — тот, о ком ты говорил, Хаджар? — спросил вождь на фалладжи. Слова вытекали у него изо рта словно липкий, густой кофе из чашки.
— Это он, о величайший из великих, — ответил Хаджар на том же языке.
— Ты говоришь, он ученый? — спросил кадир.
— И выдающийся, — подтвердил Хаджар, и Мишра заметил, что юный двойник кадира даже не улыбнулся. Правду сказать, юноша погибал от скуки и не скрывал этого.
Кадир наклонился вперед и пристально посмотрел на Мишру.
— Непохоже. Ничем особенным не выделяется, даже при том, что он чужестранец. — Со стороны придворных, родственников и послов донесся смешок.
— Ты судишь о лошадях по уздечкам, — спросил Мишра, — или по тому, как хорошо они служат?
Младший брат произнес эти слова очень тихо, почти шепотом, но на превосходном фалладжи. Эту поговорку жителей пустыни он узнал от Ахмаля. Мишра не поднял на кадира глаз, в его тоне не было ни гордости, ни ярости. Но все хорошо расслышали, что он сказал.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
