Длившаяся, казалось, целую вечность церемония завершилась не уступавшим ей в неторопливости шествием по улицам города, где счастливый народ размахивал руками и подбрасывал в воздух разноцветные ленты, а за шествием последовал пир на несколько дюжин перемен блюд. Торжественная подача каждого кулинарного шедевра сопровождалась безумно длинными тостами со стороны всех, кто считал, что в ряду славословий все еще остался невысказанный комплимент в адрес принцессы и до сих пор мало кому известного человека, которому выпало счастье столь удивительным способом завоевать ее руку.
Наконец, когда давно забылся звон и полночного колокола, когда закончились и церемония, и процессия, и пир, молодых отвели в предназначенное для них крыло дворца, в свадебные покои. Там уже находилось приданое, к которому добавились дары от могущественных государственных мужей. Брачное ложе было застелено простынями из алмаазского шелка и усыпано лепестками роз. В нескольких жаровнях курились благовония, горели свечи.
Удостоверившись, что новобрачные ни в чем не нуждаются, сопровождавшие пару слуги поклонились и чинно закрыли за собой двери.
Кайла глубоко вздохнула и протянула руку юноше, который отныне был ее мужем. Урза нерешительна протянул ей свою, и принцесса заметила, что стройный молодой человек дрожит, и при каждом прикосновении по его телу словно ток проходит. Принцесса задумалась, а понимает ли он, что она все это видит.
Отбросив эту мысль, наследница сказала:
— У тебя сильные руки.
— Для работы с машинами, — прохрипел он, — требуются сильные пальцы.
— И глубокий ум, — добавила принцесса и обняла его, не преминув отметить, что все мускулы на теле юноши сжались, как пружина ее музыкальной шкатулки.
— Кайла, — прошептал Урза, зарывшись в ее волосы, — мне нужно кое-что тебе сказать.
Кайла замерла, но лишь на мгновение.
— Ты можешь сказать мне все, — томно сказала она.
— Мне… — начал было Урза, но затем выскользнул из объятий жены, чтобы заглянуть ей прямо в глаза. — Мне говорили, что я разговариваю во сне.
Она улыбнулась и прижала два пальца к его губам.
— Это ничего, — сказала принцесса заговорщицким шепотом. — Я очень хорошо умею слушать. — И поцеловала его.
Когда же закончилось то, что последовало после этого, Кайла заснула. Ее дыхание было глубоким и спокойным. Она лежала на боку, вытянувшись вдоль долговязого тела Урзы. Он ласково прикоснулся к ее лбу. Она изогнулась, перевернулась на другой бок и заснула еще крепче.
Урза осторожно соскользнул с брачного ложа. До рассвета оставался еще час, столица Иотии мирно спала за стенами спальни. Невидимый из окон его нового дома город, вволю повеселившийся на празднике, устроенном в его честь, был погружен в сон. Между дворцом и рекой Мардун горело лишь несколько огней.
Юноша медленно пересек комнату. Одну за другой он погасил оплывшие свечи, оставив лишь единственную. Затем он подошел к приданому. Оглядев принадлежащие ему теперь сокровища, Урза опустился на колени и, стараясь не дышать, извлек из-под рассыпающихся драгоценностей тяжелую книгу с транскими знаками на корешке. Книгу неведомого Джалума.
Урза отнес ее на стол у дальней стены спальни. Вставив свечу в подсвечник, он сначала долго смотрел на свою молодую жену, безмятежно спящую во тьме алькова. А потом раскрыл древний фолиант и погрузился в чтение.
Глава 7
Мак Фава
— Вставай, раб, — прорычал надсмотрщик, ткнув Мишру кнутовищем в бок. Коренастый юноша застонал и попытался увернуться, за что заработал еще один тычок. Человек с кнутом повторил приказ на фалладжи: — Ракик! Кайим!
Мишра прокашлял в ответ, что не спит, и приподнялся на локтях, чтобы убедить в этом надсмотрщика. Тот плюнул и отправился к следующему рабу, а Мишра уселся протирать засыпанные песком глаза.
Ему снилась тьма, беспросветная и черная. Он был один, совсем один, без Токасии, без Урзы, без остальных. Они бросили его на произвол судьбы. А из самого сердца тьмы звучало пение. Красивое, сладкое пение — голос его зеленого камня. Который у него отобрали. Отобрали вместе с надеждой на будущее. И отобрали навсегда, он был убежден в этом.
Мишра несколько раз моргнул, стараясь вытряхнуть из головы тьму, которая, казалось, и наяву не желала покидать его. Потянувшись, младший брат огляделся вокруг и вновь удостоверился, что мир, в котором он бодрствует, немногим лучше того, в котором ему снятся сны. Он был в лагере сувварди. Они взяли его в плен. Теперь он был просто вещью, чьей-то собственностью. Он был рабом, ракик.
Как только Мишра понял, что Токасия погибла, он со всех ног бросился прочь. Сначала он не понимал, куда бежит, но вскоре осознал, что направляется на север, в пещеры Койлоса. Ноги сами собой отыскивали дорогу в пустыне вдоль длинной горной гряды, по собственной воле вели его к затерянному каньону. Беглец даже нашел воду — ее источником послужили мясистые листья неведомых низкорослых растений, в изобилии украшавших границы пустыни. Тем не менее, когда его поймали разведчики сувварди, он был тощ и изможден.
Сначала Мишра решил, что это спасители, друзья, фалладжийские землекопы, которых послали за ним Ахмаль или Хаджар. Но наткнувшиеся на него всадники оказались куда сильнее землекопов, это были крепкие, безжалостные люди с обветренными лицами. На головах они носили знаменитые на всю пустыню суввардийские шлемы — бронзовые уборы с невысокой тульей и широкими полями, по краям которых были начертаны письмена — клятвы в бесстрашии перед лицом врага. И всякий обнаруженный ими чужак был тем самым врагом.
Воины забрали пленника к себе в лагерь, но лишь потому, что тот располагался неподалеку. Других несчастных не только обирали до нитки, но и убивали, так что Мишре повезло — ему сохранили жизнь, отобрав только сияющий камень. Сувварди, впрочем, не понимали, что это такое, приняв камень просто за привлекательную безделушку, У Мишры хватило сил, чтобы вскрикнуть, когда разведчики сорвали с его шеи драгоценный мешочек с силовым кристаллом, но в ответ он получил удар локтем в лицо — молчи и повинуйся.
Мишру заставили работать вместе с другими рабами. В основном это были фалладжи из других племен, захваченные в плен с целью получить выкуп или заставить вождей пойти на нужные сувварди уступки. С этими обращались более или менее сносно. Были и несколько чужестранцев — караванщики, которые не заплатили причитавшиеся за проход через земли сувварди пошлины. Этих держали за скотину, которую не жалко заморить голодом или забить до смерти. Из семи чужестранцев-рабов, в палатку к которым Мишру швырнули три месяца назад, не выжил ни один. Время от времени у Мишры появлялись новые товарищи по несчастью, но и они прожили недолго.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
