брат.
— Вы не заткнете рот свободной женщине! — не унималась Лиззи. — Я заявляю свои права и требую их уважения! — и она топнула ногой.
— Скажи спасибо, что с Рукавишниковым тебя застали, а не с лакеем каким-нибудь, — в гневе Рябушинский был страшен, но держал себя в руках, хотя было видно, что с трудом и уже готов свернуть сестрице шею. — Доиграешься ты, Лизавета, отправлю тебя в монастырь!
— Не посмеешь! — огрызнулась Лиззи.
— Это почему? — Степан Рябушинский даже растерялся от такого нахальства.
— Во-первых, сейчас не крепостное право, а во-вторых, тебе не выгодно, потому что ты слишком капиталист, — ответила Елизавета, и в сопровождении двух лакеев направилась к пролетке.
— Отправить на Васильевский остров, запереть и глаз не спускать, — прорычал вслед Степан Павлович. — И пусть на хлебе и воде посидит!
— Ну что ж ты, Степан Павлович, — Иван Васильевич покачал головой, — зачем так сурово с юной девой?
— Эта юная дева уже два ведра моей крови выпила с тех пор, как батюшка представился, — попенял Рябушинский, успокоившись.
Елизавета, высунувшись из-под полога тронувшейся пролетки, крикнула:
— Федя, я люблю тебя! Я знаю, что ты спасешь меня от произвола!
Я, застонав, прикрыл глаза ладонью, но успел заметить как ехидно ухмыльнулся дед.
— Что, брат, уже твою кровь пить начала, — сочувственно похлопал меня по плечу Степан Рябушинский и вдруг прыснул в бороду:
— Я зол, рассержен, но в то же время рад, несказанно рад, что сбагрю эту занозу тебе. Но деловые вопросы нужно обсудить в первую очередь.
— Степан Павлович, давайте проедем к Кюба, там спокойно все обговорим. А Федор отправится домой, подумает над своим поведением, сделает выводы и подумает о том, как жить дальше, — сказал он это с таким зловещим намеком, что мне на минуту стало не по себе.
— Ну что, дражайший Иван Васильевич, на моем красавце поедем? — предложил Степан Павлович.
— Почему бы нет? — и Рукавишников, поигрывая тростью, прошел к автомобилю Рябушинского.
Черный «Рено» Рябушинского пыхтел мотором, верх был откинут. Шофер в шлеме и очках. Предупредительно открыл дверцу сначала с одной стороны — перед хозяином, и потом, обежав автомобиль, перед гостем.
Я похлопал дедова кучера по плечу и сказал:
— Трогай.
До Рождествено ехать полтора часа, и все эти полтора часа я искал выход ихз создавшегося положения и не находил его. Жениться на Рябушинской? В принципе, я бы не против, если бы не Настя. Сейчас я ясно, как никогда, понял, что люблю эту простую, смешливую девушку.
Закрыл глаза, представляя ее лицо. Вот она сердится, и глаза из темно-серых становятся почти черными. Вот смеется, и на щеках вспыхивают глубокие ямочки. А я улыбаюсь ей в ответ…
А теперь что? Борьба за счастье народное? Вот уж чего мне точно не нужно, так этой возни с эсерами. История идет так, как она идет. И какой она будет здесь, я не знаю. Вообще очень туманно представляю идеи и принципы эсеров, пожалуй, кроме террора, я о них ничего толком и не знаю. Поймал себя на том, что по большому счету и не хочу знать.
Дед сказал подумать, как я буду жить дальше. Этого, к сожалению, я тоже не знаю.
Как там говорил Бадмаев? Выбирай, с кем пойдешь и по какой дороге. Сегодня я, похоже, выбрал не ту дорогу и не того человека…
В Рожедствено прогулялся с Волчком. Он, чувствуя мое настроение, не лез за лаской, не настаивал на играх. Просто спокойно шел рядом. Молодец у меня пес. Такая чуткость у людей порой редко бывает.
Вечером, уже в лежа в кровати, зачем-то достал колокольчик.
«Ключик, ключик, где замочек?», — как мантра, крутились в голове слова.
Под них и заснул. Снился заливной луг, трава по пояс, июльское разнотравье. Запахи такие, что воздух хочется пить. Дышу полной грудью.
Рядом со мной Настя, она старше, чем сейчас, волос отрос, на голове ситцевая косынка. Идет рядом, смеется, синяя юбка длинной по щиколотку развевается при ходьбе. Ситцевая цветастая блузка с оборочками на груди, верхние пуговицы расстегнуты. Впереди бежит ребенок, но я вижу только силуэт. Кто-то зовет меня, оглядываюсь. Позади, почти в небе, темное пятно и силуэт. Будто человек хочет разбить невидимую стену.
Картинка меняется, и вот я уже хочу разбить стекло, матовое, за которым силуэт женщины. И тут же меня отбрасывает волной жара…
И над всем этим звон колокольчика, тихий, мелодичный, но душа отзывается на этот звон злостью…
Проснулся, как от толчка. Долго лежал в кровати и думал. Все-таки в тайге и в горах все намного честнее. Там ты один на один с природой, и никакой фальши вокруг.
Сел, опустил ноги на пол. Светает. Ладно, бог с ней, с этой Рябушинской, в любом случае надо сначала переговорить с дедом. Вскочил с кровати, быстро сполоснулся и к Волчку. Утренняя свежесть прогнала дурные предчувствия, молодой организм требовал нагрузок и я несся к пруду, словно на крыльях.
По предстоящей женитьбе решил пока не переживать, кто знает, как все повернется?
Вернулся в дом. Слуги занимались своими делами, передвигаясь по дому тихими, полусонными тенями. Бабы натирали полы, горничные бегали с метелками, смахивая пыль. Глафира Сергеевна проверяла в столовой серебряные приборы, проверяя, хорошо ли начищены.
Анисим тоже был на ногах. Отметил, что он с каждым днем выглядит все лучше и лучше. Подозреваю, что в первую очередь это заслуга Глафиры Сергеевны.
Дед приехал из Санкт-Петербурга в аккурат к завтраку.
— Ну что, Федор, отличился? — он бросил на стол пачку газет. — Прославился на весь Санкт-Петербург! Давай-ка, почитаем, что пишут?
Он взял первую газету из стопки: «Петербургский листокъ» и прочел:
— Департамент полиции в недоумении: устроили облаву на революционеров и нигилистов, а в сети попалась влюбленная парочка. Причем влюбленные оказались из богатейших фамилий Империи. Мы из соображений скромности не назовем имена влюбленных, но намекнем, что юноша принадлежит к роду из старинных золотопромышленников, а так же владельцев заводов и приисков на Урале и в Сибири. А вот барышня из рода Московских потомственных купцов, меценатов и благотворителей… — дед фыркнул:
— Из соображений скромности, как же. Сразу бы фамилии писали, с такими намеками-то? Да ты читай, Федя, читай.
Я развернул «Санкт-Петербургские ведомости» — газета серьезная и в освещении вчерашнего инцидента обошлась без бульварных намеков.
— Да ты
