Смотри, Федя, вот гвозди, шляпки утоплены, но нащупать можно. Созвездие Большой медведицы знаешь, как выглядит? — он вопросительно посмотрел на меня.
— Естественно, — я вздохнул.
— Найди его здесь, — дед присел на край стола, поставив трость между ног.
Не получилось, как не искал, ничего не выходило.
Иван Васильевич подошел ко мне и, положив руку на плечо, доверительно заглянул мне в лицо:
— Так и задумано, внук, чтобы даже подозрения ни у кого не возникло. Смотри, — и он, прикоснувшись к центру мозаичного узора, мягко надавил.
Шляпки гвоздей ушли вглубь панели, действительно образовав узор, напоминающий созвездие Большой медведицы.
Я уже догадался, что дед хочет показать мне свой тайник. Не ожидал от старика этих средневековых игр. Ну что за люди? Есть банки, в банках есть сейфы, да храни ты все, что душе угодно! Особенно, если учесть, что Рукавишников — пайщик нескольких крупных банков. Нет же, игры с тайниками. Но — интересно, что в нем такое спрятано, что дед решил именно сейчас показать мне?
— Там дверь, как в сейфе закрывается, — инструктировал дед. — Нажимаешь и панель отходит, — он быстро пробежал по «медведице» пальцами, нажимая на шляпки медных гвоздей сначала с верхней стороны, потом снизу. После этого он снова нажал на центр мозаики и — панель отъехала в сторону.
Я не ожидал чего-то экстраординарного. Подумаешь, тайник. Что там может быть? Ну золото, ну драгоценности — и все.
Но то, что предстало моим глазам, было за пределами моей фантазии…
Глава 18
Перед нами была не ниша в стене — комната, о существовании которой я за три года жизни в Рождествено даже не подозревал. Дом настолько большой, что глядя на него снаружи, невозможно хоть как-то разобраться в расположении комнат внутри.
Тайная комната была заставлена стеллажами — в потолок, перед ними небольшие витрины, по центру длинный стол. Но вот то, что лежало на столе, повергло меня в шок.
— На Потеряевском руднике добыли, — с гордостью сообщил дед, любовно поглаживая золотые самородки. — Мелочь в казну сдали, а с этими я просто не смог расстаться, — пояснил дед. — Три года назад, после нашего отъезда, стали мыть где я указал. По ручью, помнишь, по которому ты спускался? Вот там россыпь богатую нашли.
Я насчитал три самородка с кулак величиной, и еще один — размером с лошадиную голову. Прошел вдоль стен, рассматривая «экспонаты». В витринах и на полках сверкала нетронутая природная красота: сростки хрусталя, друзы аметиста, щетки и солнца турмалина, натеки малахита и пестрые отломы еврейского камня…
На отдельном стеллаже стояли горки, и я буквально замер, забыв дышать. Горка — особый способ экспозиции камней, в моей прошлой жизни практически исчезнувший, но очень распространенный в девятнадцатом веке и в начале двадцатого.
Различные куски красивых горных пород склеивались так, чтобы образовать модель заостренной скалы с глубокой пещеркой у подножия, иногда с несколькими. Игольчатые кристаллы берилла, турмалина, а то и просто наколотые столбики гипса-селенита изображают сталактиты в сводах пещерок. В глубине сверкают щетки мелких кристалликов горного хрусталя, аметиста, топаза или синего корунда. Уступы «скалы» украшены искусным подбором полированных кусочков агата, малахита, лазурита, красного железняка, амазонита. Кое-где вклеены черные зеркальца биотита, а в стенках «пещер» блестят, подсвечивая, прозрачные листочки белой слюды — мусковита или циннвальдита.
Именно у такой горки замер, самой богатой: плоский кусок желтого зернистого кварца с мельчайшими блестками слюды, по которому были разбросаны с причудливой прихотливостью короткие блестящие столбики черного турмалина.
— Это я в молодости баловался, — поделился дед. — Деньги-то зарабатывал на золоте, а камни… Люблю я их. Вот всей душой люблю.
— Дед, а я и не знал, что у тебя свой маленький геологический музей есть, — воскликнул я.
— Это для души, — почти шёпотом произнес Иван Васильевич и повторил так же тихо:
— Для души… Так иногда надоест всё, придешь сюда и душа успокаивается. Не люблю обработанные камни. Да, симметрия. Да, огранка. Ювелиры говорят, что так они выявляют сущность камня. Но…. как отполируют, так вся красота и пропадает. А что остается? Стекляшки. Да, из стекла можно такие же вещи красивые делать. И с душой, и со смыслом. Как флорентийские мозаики, например. А цветное стекло, а хрусталь?.. Но истинная сила в таких вот камнях, — он кивнул на другую витрину, с образцами яшмы, нефрита и жадеита, — в частично обработанных. Ты оставляешь им свободу, даешь им возможность раскрыться. Я, собственно, для чего тебе этот музей показал?..
Он умолк, взял в руку плоский кусок еврейского камня — так называли письменный гранит — любовно погладил рукой плоскую поверхность. Потом, прижав к щеке, закрыл глаза.
— Один из редких гранитов, — он улыбнулся.
— Да, — согласился я. — Пегматит — красивый минерал. Здесь полевой шпат как основная порода, и кварц — прорастают один в другой, узор получается нереальный.
Дед отнял камень от щеки и посмотрел на прерывистый рисунок, испещривший поверхность. Он действительно напоминал клинопись и одновременно походил на древнееврейские письмена.
— Так зачем ты меня сюда привел? — напомнил ему его же слова.
— Что сказать хотел… Потеряевский рудник ожил. Столько лет вхолостую стоял, так, по мелочам наскребали… Я то его у Кабинета и выкупил только из-за тех сказок про золотую охру. И не сказки оказались, и рудник не простой. Не той дорогой мы с тобой идем, Федя… — он вздохнул, тяжело опираясь на трость, вышел из «музея». — Правильная дорога одна — в Беловодье, а мы тут погрязли в мирской суете.
Я вышел и он закрыл тайную дверцу. Панель встала на место, не оставив даже намека на вход к тем богатствам, что хранятся за нею.
— Дед, а может ну ее, эту женитьбу? Давай махнем на Алтай? На рудник? Попробуем еще раз пройти в тот храм. Как-то же он открывается? Ведь выходят оттуда те, кто там живет, и назад возвращаются? Если есть дверь, значит и открыть ее можно.
— И поехали бы, если бы ты на Рябушинской не споткнулся, — сказал дед сердито. — А теперь хочешь — не хочешь, а надо. Слово дал, по рукам стукнули. Все. Назад пути нет. Головой думать надо сначала, а потом всем остальным, — и дед снова вздохнул.
— Что-то ты сегодня часто вздыхаешь, — заметил я. — Сердце не
