Потом мы встречаемся мельком несколько раз и раскланиваемся, как старые друзья.
Проходит еще некоторое время, я приглашаю Тимкина в один из кабинетов библиотеки и представляюсь ему.
Он не удивлен.
— Я что-то такое предполагал, редко кто-то из старших офицеров может запросто разговаривать с рядовым военнослужащим.
— Вот и прекрасно, — говорю. — Расскажи-ка мне, пожалуйста, как ты попал в Восточный Берлин?
Он рассказывает о том, как его заметили в части и взяли дослуживать срочную службу, сначала в дивизионную газету, а потом и в Берлин.
— После фестиваля в Москве, — сказал ему я, — стало более свободно в общении с иностранцами.
— Да, — согласился Тимкин, — у нас иногда бывают журналисты оттуда.
При этом ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Скажи, а ты можешь выйти из части «в гражданке»?
— Могу, — честно ответил он мне. — Недавно надо было встречаться с коллегами из Западной Германии, и нам разрешали…
— Прекрасно, давай в следующий раз встретимся в парке.
— Хорошо, — ответил он.
— А ты сможешь организовать себе увольнение?
— У меня есть постоянная увольнительная на время работы в газете
— Анатолий, — говорю я ему, — ты сам понимаешь: если на тебя вышли сотрудники КГБ, значит, ты представляешь для них интерес. Так?
— Так.
— А ты не догадываешься, почему я вышел на тебя?
— Нет.
— Ну и прекрасно, зачем нам ходить вокруг да около, есть у меня к тебе поручение…
Виктор Сергеевич
Ровно в одиннадцать Виктор Сергеевич был на квартире Ухналева в угловой девятиэтажке по улице Столетова.
— Долго говорить нечего, — сказал он хозяину. — Один из моих учеников, которых в советское время готовили к возможному призыву на службу в военное время, попал в скверную ситуацию. Он предполагает, что находится под колпаком.
— У кого? — спросил Ухналев.
— У профессионалов.
— Тогда дело серьезно.
— Сделаем так, ты выйдешь из дома и устроишься где-нибудь на подходе, так, чтобы у тебя был левый и правый обзор.
— Не объясняй, — сказал Ухналев. — Я все понял. Обеспечу тебе контрнаблюдение. Вдруг за твоим учеником придет хвост? Но ты тоже поработай. Я снизу могу прикрыть только право и лево, а ты сверху можешь увидеть гораздо дальше.
— Логично, но дай мне твои очки для дали, бо я захватил только свои для близи, — признался Виктор Сергеевич.
— Возьми, — сказал Ухналев.
Он отдал Виктору Сергеевичу свои запасные очки и стал собираться на улицу.
— Ты его помнишь в лицо? — спросил он, взявшись за ручку входной двери.
— Нет, — ответил Виктор Сергеевич, — но я непременно вспомню, когда увижу его.
О том, что молодой брюнет, появившийся в пространстве между двумя девятиэтажками, и есть Расим, Виктор Сергеевич понял сразу. И не потому, что он узнал его. Лицо человека на таком расстоянии да еще человеку его возраста было рассмотреть невозможно. Виктор Сергеевич понял это по тому, как двигался этот человек. Был он внутренне напряжен. И хотя старался не крутить головой, все же оглядывался больше, чем это требовалось человеку, над которым не висит дамоклов меч опасности.
Расим подошел к дверям подъезда и стал набирать код домофона.
Виктор Сергеевич посмотрел в ту сторону, откуда пришел Рустам, и увидел движущегося по направлению дома мужчину в белой ветровке и кепке-бейсболке.
Расим тоже заметил мужчину и явно занервничал. Он набрал номер и ждал ответа хозяина квартиры. Но, вероятней всего, он ошибся при наборе, потому что домофон в квартире Ухналева не звонил.
Мужчина в бейсболке подошел к соседнему подъезду и тоже стал набирать номер.
Расим догадался сделать сброс на панели домофона и стал снова набирать номер. На этот раз он сделал это правильно. В квартире Ухналева раздался писк. Виктор Сергеевич снял трубку, нажал на кнопку для открытия дверей и произнес для гостя номер этажа, на котором находилась квартира.
Расим исчез из его поля зрения, а Виктор Сергеевич еще раз посмотрел в сторону, откуда тот пришел. Там никого не было.
Он открыл дверь Расиму и сразу вспомнил его лицо. Это обрадовало Виктора Сергеевича, но еще больше обрадовался Расим, увидев одного из преподавателей бывших Высших курсов КГБ СССР.
После короткого рукопожатия они прошли в зал, уселись на диван так, чтобы не быть друг против друга, и некоторое время молчали.
— Где ты сейчас? — спросил после довольно продолжительной паузы Виктор Сергеевич.
— Работаю в школе.
— А языкознание?
— Языкознание сейчас, во-первых, никому не нужно, а, во-вторых, не кормит.
— Давно из-за границы? — спросил Виктор Сергеевич.
— Давно, но все мои проблемы появились именно там, за границей.
— Расскажи подробнее.
— Слушайте, — сказал Расим и рассказал все, что с ним произошло в Турции.
— Давай уточним некоторые детали, — сказал ему после этого Виктор Сергеевич. — Ты сейчас сам оценишь все, что с тобой произошло. А я буду видеть, не преувеличиваешь ли ты опасность.
— Хорошо, — ответил Расим.
— Скажи мне, пожалуйста, каким образом на тебя налетел Фарук. Вспомни этот момент в деталях. Сие очень важно для того, чтобы определить, случайной была эта встреча или нет.
— Он встретил меня в вестибюле отеля.
— Как назывался отель и его категория.
— Русские называют его «Отель Фалкон», но полностью его название звучит как «Клаб хотел Фалкон». Он четырехзвездочный. В общем, чем-то похож на хороший маленький санаторий советских времен с системой «все включено».
— Ты не поинтересовался, сколько дней до встречи с тобой жил там Фарук?
— Нет, Виктор Сергеевич.
— Жаль, этот факт нам сразу же пролил бы свет на многое… Но Бог с ним, пойдем дальше. Какого черта он приехал в Турцию, если у него то же самое море в Каморкане?
— Ну, здесь все просто. Каморкана — страна жестких мусульманских традиций, и люди типа Фарука предпочитают отдыхать в светской Турции. Он даже сказал мне, что все это похоже на отдых финнов в Ленинграде. В Финляндии был сухой закон, и финны приезжали в Ленинград оттянуться.
— Он хорошо говорит по-русски?
— Я бы сказал, что не совсем хорошо. Но его можно понять, да и он понимает русскую речь, если не частить и выговаривать слова четко.
— Где Фарук учился русскому?
— Он сказал, что в славянской академии.
— А есть такая в Каморкане?
— Не знаю, но, по-моему, таковой факультет есть в университете в Анкаре. И по контексту наших бесед я понял, что он именно там и учился.
— Расскажи, пожалуйста, мне еще о самом начальном моменте встречи. Он увидел тебя и сказал: «О, да это Расим!» Или извинился и поинтересовался, не Расим ли ты?
— Нет, все было еще интереснее. Он стал читать стихи.
— Чьи стихи, его или твои?
— Нет, он стал читать стихи Ахундова в русском переводе.
— Какое отношение ты имеешь к этим стихам?
— Когда-то в Баку на студенческой конференции я делал доклад по Ахундову и цитировал эти стихи.
— Прекрасно, сам-то ты их помнишь?
— К сожалению, нет.
— Вот видишь, а Фарук, который с твоих слов не так хорошо говорит по-русски, запомнил то, чего не помнишь даже ты. О чем это говорит?
— О том, что контакт или встреча была неслучайной.
— Правильно, не зря же ты когда-то учился на курсах и готовился к оперативной работе в военное время.
— Вы хотите сказать, что это время пришло?
— Расим, для спецслужб время всегда военное. Это для армии есть вероятный противник, к столкновению с которым она готовится. Но такого столкновения может не произойти, потому что нет войны. Для спецслужб же противник всегда реален… Скажи, этот инцидент с фальшивой купюрой произошел на третий день после вашей встречи с Фаруком?
— Нет, на второй.
— Да, эти ребята не стали терять время… Тогда еще один вопрос. Ты сам выбирал обменный пункт?
Б.Н.
— Как у вас дела с Тимкиным? — спросил меня новый начальник отдела после очередного совещания.
— Осуществляем проверку на учебных поручениях.
— И как он?
— Психологически устойчив, хорошая память, контактен.
— Ищите фактуру, которую можно положить в основу легенды его возможного бегства за границу.
— Фактура эта есть. У него дядя был репрессирован.
— Ну, у кого дяди не были репрессированы…
— Дело не в репрессиях, а в том, что он парень пишущий и хотел бы написать историю своей семьи, где центральным событием будет то, что связано с его дядей, крупным строительным начальником.
— Он хотел бы или вы этот факт привели для фундамента будущей легенды?
— Я.
— А вообще как он отнесется к нашему предложению?
