искать Юмэ. Наверное, она сама старается отринуть все прошлое и начать новую жизнь. И может быть, даже то, что мы все еще помним о ней, для нее уже большая тяжесть.
В баре звучал Mr. Bojangles в исполнении Боба Дилана. И я подумал, что в такой вечер хотелось бы слышать не его прокуренный голос, а голос Нины Симон — мягкий, как ночь, и темный, как покой.
Глава 12
Время текло своим чередом. Над улицами Синдзюку проплывали облака, такие же прихотливые, как сны. Среди неонового света рождались надежды, угасали разочарования и, принимая человеческий облик, исчезали в неизвестности.
Как и прежде, я часто бываю в «Каринке». Иногда сижу у стойки, как обычный посетитель, но чаще стою по другую сторону — у плиты. Когда поступает заказ, я подхожу к грилю и переворачиваю зеленый перец. Стараюсь, чтобы кожица слегка подрумянилась, но не сгорела.
Секрет приготовления мне когда-то открыла Юмэ-тян. Главное — позволить перцу прожить свой короткий сон до конца, чтобы внутри он пропарился как следует. Я терпеливо переворачиваю перцы, пока из них не начинает сочиться умами, пока семена не станут мягкими и съедобными, чтобы сны, что снились перцу в его зеленых каморках, превратились в историю на языке того, кто его попробует.
Сквозь стеклянную дверь я вижу улицу. Поток людей бесконечен, как река из света и теней. На месте того старого отеля любви теперь совсем другое место. Сначала была парковка, потом бар с пальмами и бумажными фонариками, а теперь — онсэн, где можно остаться на ночь. Говорят, бурили очень глубоко, чтобы из-под земли забил настоящий горячий источник.
Гости съезжаются со всей страны: искупаться, забыться, начать заново. И кажется, этот район наконец снова ожил. Даже в нашу узкую забегаловку теперь все чаще заглядывают новые люди. Приоткрывают дверь, звонит колокольчик, звучит знакомое, теплое:
— Можно войти?
Сейчас Синдзюку кажется мне по-настоящему живым. По сравнению с временами «пузыря» он стал безопаснее, но и теснее: людской поток здесь не иссякает ни днем ни ночью. Золотая улица, которой пророчили скорую гибель из-за передела земли, теперь превратилась в достопримечательность, почти как Цукидзи. Все бары здесь переполнены: повсюду слышны чужая речь, смех, звон бокалов. Порой кажется, что попал не в Токио, а на шумную улицу Нью-Йорка. Фраза «дикий Синдзюку» стала паролем для туристов, ищущих приключений и вкус ночного города.
Синдзюку меняется, но остается тем же перекрестком судеб, каким был всегда. И только я… постарел.
В ту ночь, когда мы с Юмэ читали стихи среди руин, мне еще не было и тридцати. С тех пор прошло почти двадцать пять лет. Теперь мне за пятьдесят. Пока я сжимал в руках перо, смотрел в небо или поднимал кружку, время неумолимо шло вперед.
Когда-то я уставал до одеревенения, и лицо мое становилось бледным, как у восковой куклы. Но волосы тогда были густыми и упругими — даже если бы Нагасава-сан треснул меня по голове, они бы отпружинили, как подушка. Теперь же дождь приветствует мою кожу напрямую, и, если бы Нагасава-сан ударил меня сейчас, я ощутил бы боль.
Но его больше нет. Он ушел более десяти лет назад. Поговаривают, в ту роковую ночь все случилось внезапно — то ли неудачно оступился навеселе, смеясь, то ли просто не удержался. Он сорвался с террасы бара в Роппонги. Теперь его дело ведет Мори-сан, большой, как белый медведь.
Исао-сана тоже больше нет. Его забрала болезнь. Он всю жизнь пил без меры, будто заранее примирился с собственным концом. Только вот его подвела не печень, как все думали, а поджелудочная. Когда обратился к врачу, было уже поздно. «Зря потратил деньги на операцию. Надо было просто их пропить», — слабо улыбаясь, сказал он, лежа в палате. С тех пор минуло пятнадцать лет.
На его могилу мы поставили большую бутылку с сётю. Рядом стоял Хирото, его сын, растерянный и молчаливый. Наверное, именно это выражение растерянности и стало причиной, по которой я вставал у гриля. Выходит, с тех пор как я переворачиваю зеленый перец, прошло уже пятнадцать лет.
Когда меня нет в «Каринке», я пишу — вывожу слово за словом синим пером. Теперь это мое ремесло. Как канатоходцу нужно чувствовать равновесие, так и мне необходима сила воображения, чтобы увидеть форму в пустоте. Пожалуй, я действительно обрел этот дар. И благодарен за это и родителям, и бесчисленным богам. Но чем старше я становлюсь, тем яснее понимаю: жизнь не поддается предсказанию. Когда я просто ел жареный перец, я не мог представить, что когда-нибудь окажусь по другую сторону гриля.
Да, все происходящее непредсказуемо.
Командировка в Камбоджу стала началом моих странствий. Я выпустил сборник стихов «Простой народ», где рассказывал о жизни людей в разных странах. Потом были и другие книги, сказки, стихи. Постепенно появлялись читатели, книги переиздавались, на вечерах поэзии становилось все больше лиц.
Теперь я живу в будущем, которого не мог разглядеть тогда, в двадцать с лишним, задыхаясь от бессилия. Даже сборник «Золотые и серебряные гортензии», в котором я пытался увидеть мир глазами иного цвета, появился благодаря тем дням, когда я чувствовал себя выброшенным за борт.
Да. Происходящее непредсказуемо.
Всем известно, что сборники стихов продаются мало и редко. Если только автор не стал легендой, то ожидать успеха бессмысленно. Для поэта счастье, если его книгу выпускает солидное издательство. Поэтому, когда «Золотые и серебряные гортензии» неожиданно переиздали дополнительным тиражом, я был искренне счастлив.
Стихотворения не просто форма самовыражения. Это целый мост, который соединяет тебя с кем-то другим. Если слова, рожденные в одиночестве, нашли отклик, значит, ты не зря жил. И не зря писал. И пусть это был всего лишь крошечный шаг, но осознание, что я все-таки сделал его, стало тихим источником тепла в моей жизни.
На неожиданные гонорары, добавив немного собственных сбережений, я отправился в путешествие по Вьетнаму вместе с сыном. Мы шли по улицам Ханоя, где пахло лаймом и рыбой, слушали, как монахи бьют в храмах в деревянные колотушки, ели рис, приготовленный на углях. Я думал о том, как странно устроено все это: слова, однажды записанные пером, ведут тебя дальше, в мир, где ты никогда бы не оказался без них.
Да, происходящее непредсказуемо.
Теперь рисунок кошачьего семейства снова висит на холодильнике. Но это уже не тот лист, который когда-то снял Исао-сан. Это новый, свежий, с мягкими, чуть дрожащими линиями.
Его нарисовала Юмэ-тян.
Это случилось прошлой осенью, когда листья на вишнях у святилища Ханадзоно начинали желтеть
