class="p1">Она исчезнет. Исчезнет из Японии, из этих улиц, где все начиналось. Казалось, будто холодная роса осела внутри груди. Но я все же заставил голос звучать легко:
— Ну… может, в Нью-Йорк?
Юмэ улыбнулась и покачала головой.
— В Стамбул.
— Что?
— В японский ресторан в Стамбуле.
Я уставился на нее, а потом непроизвольно рассмеялся, хлопнув в ладоши.
— Как здорово! Кажется, ты ведь когда-то мечтала туда поехать. Вы с мужем молодцы, что решились на такой смелый шаг.
— Моя дочка тоже в предвкушении, — мягко сказала она. — Но я пришла не ради этого. Просто подумала, что, быть может, мы не встретимся больше… и я должна наконец сказать то, что не сказала тогда.
— Вот как… Тогда я тебя слушаю.
Я не понимал, что творится у нее в душе, но чувствовал, что приближается нечто, что изменит все. Юмэ-тян открыла книгу — наугад, на первой странице. Свет был тусклым, но она не нуждалась в нем.
— Я перечитывала этот сборник столько раз, что запомнила начало. Стыдно читать при авторе, но… можно я немного прочту?
— Да. Хотя, пожалуй, стыдиться скорее должен я.
Юмэ ухватилась за книгу чуть крепче. Пальцы ее слегка дрожали, но голос звучал удивительно ровно.
Золотые и серебряные гортензии.
Когда у всех еще были детские лица,
нам велели нарвать цветную бумагу и сделать аппликацию.
Под руководством учительницы мы все собрались у клумбы во внутреннем дворике.
Только что прошел дождь, и выглянуло солнце.
Гортензии цвели пышным цветом.
И листья, и лепестки — все было в каплях влаги.
Я завороженно смотрел на капли,
готовые вот-вот скатиться.
В каждую каплю вбирался целый мир.
И соседский друг, и синее небо,
и даже сами гортензии — все сияло внутри капли.
И я тоже стоял вниз головой внутри капли
и пристально смотрел на гортензию.
Среди цветной бумаги, что у меня была,
не оказалось цвета, способного передать сияние гортензии.
Поэтому я оторвал золотой лист.
И серебряный тоже.
И вырастил огромные цветы
золотых и серебряных гортензий.
На следующий день наши аппликации гортензий вывесили в классе.
На каждой гортензии красовался кружок — «цветочек».
Лишь на моей гортензии был двойной кружок.
Учительница что-то написала рядом с моей сияющей гортензией:
«Такого цвета гортензий не бывает».
Я стоял и стоял перед своей сияющей гортензией,
пока друг не пришел звать меня выйти на улицу.
«Наверное, я вижу мир иначе, чем все».
Стоя вниз головой внутри капли,
я побежал через школьный двор.
Юмэ закончила читать. Пальцы ее все еще лежали на странице, будто не решались отпустить, боялись потерять опору. Мы сидели молча. Внизу, за красными воротами святилища, шумел Кабуки-тё, и казалось, что этот шум долетает до нас сквозь стеклянную толщу, ту самую, внутри которой все отражается вверх ногами.
Я смотрел на Юмэ. Она чуть улыбалась. Улыбка ее была все той же, как в ту ночь перед Рождеством. В ее взгляде было столько тихой благодарности, что у меня защипало в глазах.
— Знаешь, Яма-тян, — сказала она наконец, — я всегда думала, что эти гортензии… это про нас.
Лунный свет вдруг стал похож на ту самую каплю, внутри которой отражался целый мир: с неоном, ветром, нашими жизнями, перевернутыми вниз головой.
— Да, возможно. Но если честно, меня это уже не так заботит, — ответил я, глядя куда-то мимо, туда, где неоновые вывески Синдзюку тускло мерцали среди ветвей деревьев.
Это была чистая правда. Тот давний стыд, что жил во мне столько лет, словно выветрился вместе с дождями и туманами. Юмэ тихо кивнула, будто тоже это почувствовала.
— Знаешь… я ведь все время думала об этом, — произнесла она тихо. — О твоем первом стихотворении, которое ты прочитал мне. Тогда я ничего не сказала. Не смогла. А должна была.
— Не надо, — я поднял руку, прося ее остановиться, но Юмэ продолжила:
— Нет, послушай. Я ведь… завидовала тебе. — Она слегка улыбнулась. Так, будто сама не верила своим словам. — Завидовала тому, что ты видишь мир иначе. Не тому, что у тебя что-то не так, а наоборот. Ты видел все по-другому. Глубже. И в твоих стихах есть та самая капля, о которой ты писал. Там ведь целый мир, правда?
Я молчал, потому что она, как всегда, попала в самую точку. Что тут еще можно было сказать?
— А я, — продолжала Юмэ, глядя на свои ладони, — всю жизнь видела только поверхность. Людей, слова, улыбки. Все казалось простым, но… когда ты исчез, я впервые поняла, каково это — смотреть и не видеть.
Над святилищем звенели колокольчики, их перезвон растворялся в ночном воздухе. Я вдруг осознал, как давно не слышал этого звука.
— Яма-тян… — Юмэ чуть повернулась ко мне, и в ее глазах дрожал лунный свет. — Мне нужно было сказать это очень, очень давно. Тогда… в ту ночь перед Рождеством. Но я испугалась.
Она глубоко вздохнула, словно набиралась сил.
— Прости, — сказала Юмэ, глядя прямо на меня. — За то, что ушла. За то, что не отвечала на твои письма, за то, что тогда… просто исчезла.
Я открыл рот, но слова так и не сумели сорваться с губ. Только тихий вздох. Все, что я хотел спросить, все, что хранилось во мне двадцать пять лет, вдруг оказалось ненужным.
— Я думала, если исчезну, ты забудешь меня, — шепнула она. — Но, видимо, я ошибалась.
Я посмотрел на нее и понял, что луна в небе точно такая же, как тогда, много лет назад. И все, что мы когда-то не сказали друг другу, наконец было произнесено.
— Спасибо, что пришла, — сказал я тихо. — Это… правда важно.
Она улыбнулась — устало, по-взрослому, но в этой улыбке еще мерцала та девочка с серебряной гортензией.
— И все же, Яма-тян… — добавила она, глядя на фонари под святилищем. — Я рада, что ты остался тем, кто видит мир иначе.
— В молодости, конечно, я переживал, — ответил я, помолчав. — Потерять работу по профессии было тем еще ударом для меня. Но, знаешь, именно из-за этого я и пошел своей дорогой. Прожил жизнь, не похожую ни на чью. И твои слова, Юмэ-тян, о том, что не стоит писать для толпы, стали для меня спасением и буквально открыли мне путь. Стихи и сказки приносят гроши, поэтому я подрабатываю в баре. Наверное, если бы я стал успешным сценаристом, у меня не было бы проблем с деньгами. Но, думаю, тогда я был бы уже мертв. А так… я доволен. Это жизнь,
