– Глупость, – изрекла в итоге мать. – Зачем уезжать, раз приехали.
И мы дружно выдохнули.
Мама подождала, пока отец обошел машину, открыл дверцу и предложил ей руку. Мы с Джуни последовали за ними. С каждым шагом моя уверенность крепла: это был тот самый дом с тем самым подвалом, что поглотил Морин и заставил ее делать ужасные вещи. На это указывало все: и его местоположение, и мои ощущения, в доме не чувствовалось женского начала, у его парадной двери не было не только цветов, но даже декоративных кустарников. Одна трава, пешеходная дорожка и здание, напрочь лишенное домашнего уюта и тех располагающих, гостеприимных штрихов, что отличали большинство бунгало в Пэнтауне. Один большой, мрачный, унылый куб.
Но что это значило – если шериф Нильсон действительно насильно приводил Морин в свой подвал и вынуждал ублажать и себя, и друзей? И что означало ее исчезновение?
Это значило только одно: он был извращенцем, наделенным властью, и Морин никогда не найдут.
К тому моменту как мы подошли к парадной двери, я ощущала жуткое опустошение. Наверное, у Нильсона имелось что-то на Морин. Возможно, он застукал ее с материнскими таблетками или прознал про ее путешествия автостопом. И пообещал: если она развлечет его гостей, он про все это забудет. А потом, возможно, предложил Морин делать это за плату (как говорилось в ее дневнике). Быть может, Нильсон даже покупал ей украшения. Это объясняло появление у нее золотого кольца «Блэк Хиллз» и тех новых сережек с висюльками-шариками – настолько дорогих, что ни одна старшеклассница не смогла бы себе их позволить.
Дверь распахнулась. Перед нами возник шериф Нильсон; уголки его тонких красных губ под кустистыми усами выгнулись вверх:
– Гари пообещал приехать со всем семейством, и вот вы здесь!
– Я человек слова, – сказал отец, пожав руку Нильсону даже несмотря на то, что они наверняка пересекались в административном здании округа Стернс, причем не раз – там находились кабинеты обоих.
Мама вручила шерифу кекс, почему-то ставший меньше, чем он был в автомобиле:
– Надеюсь, вы найдете ему применение.
– Премного вам благодарен, Констанс. – Взяв одной рукой кекс, другой шериф приобнял маму. И прищурился через ее плечо на сестренку: – Джуни Кэш, ты повзрослела на пять лет с тех пор, как мы виделись в церкви на воскресной службе.
Джуни зарделась.
Мне стало не по себе; ведь теперь шериф должен был отвесить какой-нибудь комплимент и мне.
– Ты тоже хорошо выглядишь, Хизер, – произнес он, не отводя взгляда от Джуни.
– Спасибо.
– Ну, что же вы встали? Заходите! – посторонился Нильсон, пропуская нас в дом. – Позвольте налить вам вина. Остальные гости еще не подъехали, но должны появиться с минуты на минуту.
– А что пьешь ты? – спросил отец.
– Пока только колу, – ответил Нильсон. – Мне предстоят сегодня деловые переговоры.
– Мне тоже, – сказал папа.
– А кто еще у вас будет сегодня? – поинтересовалась мама, застыв в дверном проеме. Мне даже захотелось оттолкнуть ее, зайти в дом первой. Так не терпелось заглянуть в подвал! Шанс на то, что я ошиблась, еще оставался. Но мне нельзя было выдать себя.
– Мне проще вам сказать, кого не будет, – ответил Нильсон почему-то не матери, а отцу: – Этого ирландца из города.
– Гулливер не так уж плох, – улыбнулся отец так, словно они обменялись шуткой, понятной только им двоим.
– Ладно, согласен, – подмигнул ему шериф Нильсон и, пошагав через гостиную к ведерку со льдом и шеренге бутылок с ликером янтарного цвета, бросил через плечо – на этот раз уже маме – еще пару имен: – Я жду своего помощника Клуга с супругой и отца Адольфа.
– Ох, – слетело с маминых губ.
Все произошло так быстро – и нормальный разговор, и перемена в мамином настроении, и ужас, прорвавшийся изнутри нее наружу. Я оглянулась по сторонам: не услышал ли его еще кто-нибудь – этот тонкий намек на то, что мать утратила душевное равновесие? А она уже покачивалась в проеме парадной двери, как непривязанная дикая кошка, готовая вонзить когти в любого, кто рискнул бы посадить ее на цепь. Подобную перемену в матери я наблюдала множество раз. И такое поведение отнюдь не было проявлением свирепости. Оно было обусловлено желанием уцелеть. Голова мамы кренилась набок в поисках меня или, может быть, Джуни. Отец улыбался, болтал с шерифом Нильсоном – безразличный ко всему, кроме своего собеседника. А за ним виднелась открытая дверь с лестницей, выстланной ковролином. Лестницей, что вела вниз.
В подвал.
«Так близко…» Я едва не разрыдалась.
«Может, броситься вперед, сбежать вниз, удостовериться, что это та самая комната, в которой я видела Морин на коленях, и так же стремительно вернуться назад, пока мама совсем не развалится?» – лихорадочно завихрились мысли в голове. Для такого странного поведения требовалась причина. Как и оправдание для того, чтобы увезти мать. Задача была не из легких. Но выполнимая. Если бы удалось спасти Морин, я бы пошла на все!
От легкого прикосновения к коже я вздрогнула так, словно меня ударило током.
Рука Джуни искала мою ладонь; взгляд ее глаз, подведенных голубым карандашом, оставался прикованным к маме. Ну конечно! Сестра тоже услышала это «Ох…» Этот слабый, но жуткий намек. Мое сердце упало. Подвал был близко, очень близко, но бросить Джуни в такой ситуации одну я не могла.
Как вдруг…
Мы обе подскочили, услышав вой сирены. Следом за ней сгущавшиеся лиловые сумерки прорезали проблесковые огни; их блики заплясали на когтистых ветках деревьев. Перед домом шерифа под визг тормозов остановилась полицейская машина. Рука Нильсона потянулась к ремню – как будто за револьвером. Но он был не в униформе. Шериф метнулся на улицу, отец за ним следом.
Водительская дверца открылась, полицейский в униформе выкрикнул:
– Мы нашли ту девушку, Джером. Она в каменоломне.
Воздух стал душным.
«Живой? – захотелось выкрикнуть мне. – Вы нашли ее живой?»
– В машину, – скомандовал нам отец. – Живо!
– Дайте мне пару минут, – бросил шериф Нильсон, поспешив обратно в дом.
– Я отвезу семью домой. Встретимся на месте, – обратился отец к полицейскому; его лицо исказила угрюмость: – В какой именно каменоломне?
– В Карьере Мертвеца.
Глава 28
Папа отвез нас домой и рванул к каменоломням, едва мы вышли из автомобиля.
Прикрыв рукой глаза от солнца, опускавшегося в свое лиловое ложе, мама проводила его взглядом. А я внезапно превратилась в один сплошной сгусток пульсировавшей боли, не способный найти себе место ни в доме, ни на улице.
Но пока мы все втроем остановились на подъездной дорожке.
– Интересно, какую девушку они нашли? – спросила Джуни.
Я резко повернулась к сестре:
– Что?
Но правда саданула мне под дых еще до того, как это слово сорвалось с губ. Морин была не единственной пропавшей девушкой в Сент-Клауде. Бет Маккейн тоже до сих пор не вернулась. Я даже испытала вину за то, что так истово, так отчаянно надеялась, что там, в Карьере Мертвеца, обнаружили мою подругу – живую и невредимую.
Я вовсе не желала, чтобы Бет не нашли. Просто отсутствие этой девушки не сказалось на мне так, как исчезновение Морин, оно не вызывало такой щемящей боли в сердце и леденящей пустоты в груди. Образ Бет ютился в укромном, дальнем уголке памяти, который сознание обычно отводит нейтральным людям из периферийного круга общения – тем, с кем ты знаком поверхностно, но был бы счастлив пообщаться при случайной встрече в чужом и непривычном месте, правила которого тебе не известны: «Эй! А ты ведь тоже из Сент-Клауда!»
А Морин… Морин занимала в моих мыслях и душе особое место. Она была почти членом семьи.
– Пожалуй, проедусь на велике, – выдавила я, хотя разум тут же разъели сомнения: «Безопасно ли оставлять Джуни с матерью?»
– Я тоже хочу, – мгновенно подхватила сестренка.
Мама прошаркала мимо нас в дом. Я покосилась на ее спину, и она вдруг показалась мне аморфной, расплывчатой, словно кто-то размазал ее очертания большим пальцем.
