На ужин я запекла кассероль и даже приготовила на десерт клубничное желе. Я готовила на четверых, но мать так и не вышла из своей комнаты, а отец не явился домой. Мы с Джуни потренировали перед зеркалом улыбки, хотя мое лицо больше походило на хэллоуинскую маску. Потом я навела порядок в кухне, даже вымыла холодильник внутри, приготовила для мамы ванну, снова уложила ее в постель, поднялась в комнату Джуни – пожелать сестре «Спокойной ночи».
И, усевшись на диван, уставилась на входную дверь.
Эмоциональное облегчение от того, что мне не нужно было примерять на себя роль детектива-одиночки, было неописуемым.
Я не сомневалась в том, что отец, выслушав мой рассказ, сразу поймет: это не был суицид.
Да, жители Пэнтауна старались действовать самостоятельно. Но самостоятельно не означало – без родителей.
Глава 31
Меня пробудило завывание телефона.
Нам кто-то звонил? Влекомая незримой силой, я медленно потащилась на кухню. «А что, отец еще не вернулся домой или уже ушел?» Дезориентированная дремой на диване, я пребывала не в духе, но головой сознавала: нельзя допускать, чтобы спаренный телефон долго трезвонил, это было невежливо по отношению к соседям.
Телефон замолк, как только я вошла в кухню. Но тут же зазвонил снова: три длинных гудка, один короткий. Я сняла трубку:
– Алло?
– Хизер?
Я прислонилась к стене. Часы над камином показывали 07:37 утра. Даже не верилось, что я проспала в гостиной всю ночь.
– Привет, Бренда. Что стряслось?
Вчерашняя тревога еще не завладела мной с полной силой. Потянув за собой провод, я побрела к порогу, отделявшему кухню от гостиной. Ни наверху, ни на первом этаже не раздавалось никаких звуков. Похоже, родители и Джуни еще не проснулись. Но почему отец еще спал? Ему ведь надо было к восьми на работу.
– Мне страшно. – Натянутый как струна голос Бренды вернул меня к разговору. – А что, если и с нами случится то же, что произошло с Морин?
Правила общения по спаренному телефону, пусть никем и никогда не озвученные, были жесткими, как свод законов. Ты мог сплетничать и рассуждать о чем-то скандальном, не упоминая никаких конкретных деталей, которые можно было использовать против другого, обсуждаемого человека.
– Не случится. Не должно. Мы же не занимались тем, что делала Морин.
– На рубашке была моя фамилия, Хизер.
Я моргнула, смахнула сухие корочки из уголка глаза:
– Что-что?
– Ты надела рубашку Джерри, Хизер. Его фамилия на нашивке на груди. Моя фамилия. Тафт. Любой… любой человек в том… в той комнате, оглянувшись, мог его увидеть. Он его видел!
Он. Джером Нильсон.
– Ты уверена?
– Да, – слово вылетело пулей под давлением страха, уже плохо контролируемого Брендой.
– Я хочу рассказать все отцу. Как ты смотришь на это, подруга? Мы должны раскрыть правду. Самое важное сейчас – справедливость. – Слово «справедливость» прозвучало напыщенно. Абстрактное, но важное понятие. Как «репутация» для человека, до поры до времени.
Несколько секунд Бренда хранила молчание. Сверху донесся шум слива воды в туалете. Джуни так рано не вставала. Должно быть, ей настолько сильно захотелось писать, что стало не до сна.
– Ладно, рассказывай, – выдавила, наконец, Бренда.
– Договорились, – сказала я.
***
Если отец вернулся домой этой ночью – а он должен был, где еще он мог заночевать? – значит, он зашел в дом и вышел из него на цыпочках. Мама лежала в постели одна, Джуни, свернувшись калачиком, посапывала в своей. Я зачесала волосы вперед, надела последние чистые трусики (я так и не нашла времени на великую стирку), бюстгальтер, шорты и футболку, перекусила наспех тостами и оседлала велосипед.
Я не справилась бы с этим в одиночку. Шерлок Холмс из меня не получился. Одно дело – смотреть детективные сериалы, и совсем другое – самой пытаться что-то выведать. Хорошо, что отец был одним из высокопоставленных сотрудников правоохранительных органов. Плохо было то, что он дружил с шерифом Нильсоном. Это могло усложнить все дело, но мой папа всегда поступал правильно, по чести и справедливости.
Всегда.
Я заперла велосипед перед административным зданием округа Стернс и пошагала к отцовскому кабинету. Между лопатками кольнуло, но моя нервозность чуть ослабла, когда папина секретарша по-доброму улыбнулась мне и жестом руки пригласила зайти. Мой наряд – шорты с футболкой – были столь же неуместны в таком месте, как и бальное платье; я ощутила это, пока шагала по пушистому, невероятно мягкому ковру к двери из красного дерева.
– Заходите.
В кабинете отца пахло кожей, деревом и его лосьоном после бритья. Прежде, бывая здесь, я всегда испытывала благоговейный трепет среди книжных стеллажей, закрывавших все стены. И ощущала благоговейный страх перед массивным рабочим столом папы, доминировавшим в пространстве, – таким же огромным, как холодильник, и такого же густого, насыщенного цвета, как дверь. Но сейчас я едва их заметила. Отец, сидя за столом, что-то читал. И поднял глаза, лишь когда я приблизилась.
– Хизер! – Удивление на его лице сменилось радостью, а ее быстро заместила тревога: – С мамой все в порядке?
– Да, – сказала я, прикрыв за собой дверь. – С ней все хорошо. И с Джуни тоже.
Папа кивнул. Он хотел было встать и уже приподнялся, но снова опустился в кресло. Потом снял телефонную трубку, нажал на кнопку величиной с кусочек сахара и велел Мэри в приемной ни с кем его не соединять.
– Только не говори мне, что ты здесь, потому что соскучилась по своему старику, – Отец провел рукой по голове. «И давно у него на висках седина?» Я вспомнила, как папа шутил по поводу пары седых волосков, но разве это было не в прошлом месяце? Красные пятнышки на лбу отца сигналили о том, что его хронический дерматоз с благозвучным, ассоциирующимся с прекраснейшим из цветов названием розацеа, опять обострился. «Надо будет напомнить ему, чтобы начал пользоваться мазью», – подумала я, а вслух заявила:
– Я хочу поговорить о Морин.
Отец опустил голову. Похоже, он тяжело переживал смерть моей подруги.
Смерть…
Сделав глубокий неровный вдох, я продолжила:
– Морин себя не убивала, папа. Она лишь делала кое-что плохое.
Отец выпрямился; все его внимание сосредоточилось на мне.
Я почти струсила, но быстро собралась с духом и задала вопрос:
– Каким был в школе шериф Нильсон?
Отец нахмурился, но удостоил меня довольно развернутым ответом:
– Немного баламутом, нарушителем спокойствия. Тебе не надо было думать, когда ты находился рядом с ним. То есть и он, и все ребята из его окружения порой вели себя за рамками закона и традиционных приличий. Это было типичное вызывающее поведение подростков, не считающихся ни с кем, но и не причиняющих никому большого вреда, – распитие спиртных напитков, мелкое хулиганство и все в таком роде. Но мне это не нравилось, и поэтому мы мало общались с Джеромом тогда. К счастью, у него были достойные, уважаемые родители. Им удалось удержать сына от худшего. Из него получился хороший человек. Он вырос. Мы все выросли.
– Я не думаю, что он хороший человек, папа, – пролепетала я дрожащим голоском. А потом меня прорвало. И история об ужасных вещах, свидетельницей которым я стала той злополучной ночью, полилась из меня фонтаном; нарыв, наконец, вскрылся.
Я рассказала отцу о том, как мы – Клод, Джуни, Бренда и я в армейской рубашке Джерри Тафта – играя в тоннелях, имели глупость открыть одну дверь. Я поклялась, что мы с Брендой обе видели в том подвале Джерома. Это была ложь, но мне не хотелось, чтобы весь огонь пришелся по одной Бренде. По той же причине я умолчала о том, что дверь открыла Джуни. Ведь эти детали не изменили бы сути истории, а сводилась она к тому, что Морин стояла на коленях перед тремя взрослыми мужчинами, а потом, через несколько дней, ее нашли мертвой.
– Ее убили, – вот что я сказала отцу.
