Он дал мне выговориться, оставаясь недвижным, как стоячая вода в карьере. Но при последнем слове резко поднял руку.
– Подожди-подожди, Хизер, это очень серьезное обвинение. – Отец потянулся за блокнотом и ручкой, его лицо сморщилось, как будто у него внутри разверзлась черная дыра. – Расскажи мне все, что видела. Еще раз.
Я повторила рассказ. Почти слово в слово. Пока я говорила, папа записывал, и звуки, производимые его ручкой, казались мне музыкой, бальзамом для сердца. Я переложила ответственность на взрослого человека, теперь он отвечал за исход дела. И этот взрослый человек занимался такими делами по роду деятельности, он этим зарабатывал на жизнь. Более того, он был мне близким и родным – моим отцом!
– А ты видела в лицо еще кого-нибудь? Кроме шерифа Нильсона?
Я помотала головой. Мне понравилось, что отец уже не назвал шерифа по имени, а заговорил о нем официально, дистанцировался от него.
Наши глаза встретились; папа положил ручку на свой блокнот:
– Хизер, это очень важно. Ты уверена, что это был он? Речь идет о репутации человека. О его карьере. Ошибка должна быть исключена.
Я заколебалась. Я почти готова была выложить отцу всю правду, признаться в том, что не видела шерифа Нильсона, что его узнала только Бренда. Но потом я вспомнила лицо подруги, когда она рассказала мне это. Бренда была уверена! И для меня этого было вполне достаточно.
– Папа, я почти убеждена, но не это ведь главное, ты не находишь? Если это был его подвал, значит, там был он.
Папа постучал ручкой по подбородку, словно обдумывал мои слова.
– Да, – проворчал он в итоге. Внезапно отец показался мне каким-то далеким, отстраненным. – Черт возьми, Хизер. Мне жаль, что тебе довелось увидеть такое. И жаль, что Морин умерла.
Раньше папа никогда не ругался в моем присутствии, и я почувствовала себя взрослой.
– Да, – кивнула я, не заподозрив, что копировала его реакцию, его тон, пока не поймала себя на том, что собралась постучать рукой по подбородку – точь-в-точь как делал отец.
– Кому еще ты об этом рассказала? Клод знает? Джуни?
– Нет. Только мы с Брендой. Мы поклялись держать это в тайне. Не хотели навлечь на Морин неприятности. Но теперь…
Стук в дверь отцовского кабинета чуть не подвиг меня выпрыгнуть из кроссовок.
– Входите, – произнес отец, подняв руку ладонью ко мне; этот жест мне велел: «Удержи эту мысль. Мне нужно услышать все, что ты хотела сказать».
Из-за приоткрывшейся двери показалось лицо агента Гулливера Райана. Заметив меня, он поспешил проявить тактичность:
– Я могу зайти позже.
– В чем дело? – строгим голосом спросил отец.
Я выпрямилась. Папа был здесь властью. Вот что выражали его тон и поза. Он был блюстителем Закона и отвечал за его исполнение.
Агент Райан протянул ему связку ключей:
– Мне они больше не нужны. Теперь у меня есть свои. Мне вернуть эти ключи вам или шерифу Джерому?
– Джерому, – ответил отец; его лицо стало каменным.
Агент Райан кивнул и закрыл за собой дверь.
Я перевела взгляд на папу – он провел обеими руками по лицу, как будто умывал его, но только без воды.
– Так уж вышло, что агент Райан обосновался здесь в отдельном кабинете. Мы надеялись, что он в течение недели уедет. Увы, не повезло. – Папа слегка тряхнул головой, словно хотел выкинуть из нее какую-то плохую мысль. – Но тебе не надо из-за этого переживать. На тебя и без того много навалилось. Бренда знает, что ты пошла ко мне?
Я кивнула.
– Умница. Это был разумный шаг. Теперь это моя забота. Ты доверяешь мне это дело?
– Да, – сказала я, и мои веки обожгли слезы.
«Теперь все будет в порядке, – пронеслось в голове, но радостное облегчение мгновенно омрачила горечь утраты: – Насколько может быть в порядке все теперь, когда не стало Морин?»
Папа обнял меня, пообещал прийти домой к ужину. Я почти дошла до велосипеда, когда вспомнила о том, что не рассказала ему о медном идентификационном браслете. Я оглянулась на здание суда – величественное, высокомерно взирающее на мой подростковый прикид и взлохмаченные волосы.
«Расскажу отцу о браслете вечером, когда он придет домой», – решила я.
Глава 32
Отец не пришел домой к ужину. А я ведь специально – в предвкушении нашего совместного ужина – доехала на велике до «Зайре» и купила в продуктовом отделе любимый папин стейк по-солсберийски. Хотя в холодильнике со вчерашнего дня томилась кассероль.
Стейк уже остыл.
Папу к ужину ждала не только я. Мама тоже покинула спальню, чтобы сесть за обеденный стол – с тщательно уложенными волосами, безупречным макияжем и сдержанной улыбкой на лице. И она не меньше меня была разочарована тем, что отец не явился. Мы поговорили о Морин – как о живой. (Подобное притворство также было в традиции Пэнтауна.) Мать задала мне несколько вопросов о работе, а я расспросила ее о занятиях в церковной группе, которые она продолжала временами посещать. Джуни завела речь о котятах – о том, какой прелестный котенок был у Дженнифер, жившей в трех домах от нас, о том, что ей тоже хотелось завести котика, но только самого очаровательного, еще совсем маленького, а не такую старую злючку, как Миссис Брауни Рикки.
Потом мама удалилась в свою комнату, а Джуни в свою (после того, как помогла мне вымыть посуду).
Я уже была готова снова сесть на велик и покатить к зданию суда, когда услышала шум завернувшей на подъездную дорогу машины. Я подбежала к окну. Это был папа! Я распахнула перед ним дверь и ахнула: передо мной стояла его омоложенная версия. Отец выглядел так, как в свои двадцать лет. Впрочем, это было не так уж и важно. Главное – он приехал домой.
– Я подогрею тебе стейк, – пробормотала я, уже помчавшись обратно на кухню, чтобы поставить кушанье в еще теплую духовку.
Когда я вернулась в гостиную, отец наливал себе бренди.
– Хочешь, я принесу тебе лед? – спросила я.
Папа опустился на диван с тяжелым вздохом, как будто его грудь сдавливала свинцовая тяжесть; уставился на бокал с жидкостью медового оттенка, явно избегая встречаться со мной глазами.
– Хизер, судмедэксперт подтвердил, что это был суицид.
Цепляясь за выступы в комнате, я подошла к отцу ближе:
– Как так?
– А Джером категорически отрицает, что Морин была в его доме.
У меня отвисла челюсть. Отец же заверил меня, что проведет расследование! А сам попросту пошел к этому хитрому лису и спросил, не ощипывал ли тот курочек.
– Ты рассказал ему, что мы с Брендой видели?
– Нет, конечно же. Я вас не выдал. Сослался на якобы пошедший слушок. Джером сказал, что это чушь собачья, а Морин была бедовой девчонкой и утонула сама.
– Это Морин – бедовая девчонка? – вскричала я. – Да она попала в беду из-за того, что он с ней сделал! Я видела это своими глазами. – Но я этого не видела. Я видела не шерифа Нильсона, а какого-то мужчину, который мог быть шерифом, а мог оказаться совершенно другим человеком. – И потом… Морин никогда бы не утонула! Я тебе говорила. Она была отличной пловчихой. – Я задышала так часто, как будто только что обежала квартал, и замолкла; мысли в голове спутались. Но у меня еще оставался на руках козырь. Что-то мне подсказывало не делиться этим с папой. Но я не вняла внутреннему голосу. Ведь это был мой отец!
– Есть еще кое-что.
Папа нахмурился:
– Что?
У меня вырвался дрожащий вздох.
– Я прочитала дневник Морин после ее исчезновения. Пап! Она опасалась быть убитой! Так и написала: «Если меня убьют, не допустите, чтобы это сошло ему с рук».
Отец подался вперед, его щеки вдруг заполыхали:
– Кому «ему» не должно сойти с рук?
Я подавила желание схватить дневник и показать его отцу:
– Морин не указала.
Отец уставился на несколько секунд в потолок. Потом отхлебнул из бокала большой глоток бренди и внятно, неторопливо проговорил:
– Подростки склонны многое драматизировать, Хизер. Не все такие уравновешенные и рассудительные, как ты.
