послеприпадочном блаженстве, с закрытыми глазами и поднятым лицом, наслаждаясь полуденным теплом и представляя день, когда солнце больше никогда не осветит ни одного человеческого лица и Земля будет восстановлена.
35
Ford Explorer, который Джоанна Чейз взяла напрокат в Биллингсе, был оснащён навигационной системой, но даже спустя двадцать четыре года после того, как она уехала из Монтаны в Нью-Мексико, ей не требовались ни карта, ни проводник. Двухчасовая поездка вывела её к столбам из речного камня по сторонам частной дороги, отходившей от шоссе. Она проехала под вывеской с названием ранчо и силуэтом бегущей лошади.
Отсюда дом ещё не был виден. Внезапно охваченная сомнением — прежде чем её успеют заметить те, кто сейчас здесь живёт, — она затормозила и остановилась, слушая, как на холостом ходу урчит двигатель.
Похоже, лето выдалось щедрым на дожди. Поля стояли пышные, зелёные; волнисто поднимавшаяся земля была так же чувственна и жива, как она её помнила. Луга искрились россыпями полевых цветов, словно драгоценностями: топазово-жёлтыми, сапфирово-синими, кораллово-розовыми. Более чем в миле впереди первая роща ив сгущалась там, где местность выходила на плато, — зелёные каскады, скрывавшие и конюшни, и бунгало управляющего от глаз.
Любопытство спорило с безымянной тревогой, тоска — с холодным ощущением неопределённой угрозы. Джоанна не ожидала ни такой силы, ни такой сложности своей эмоциональной реакции на «Шелест ив». Непонятная вина боролась в ней с детской радостью — столь же необъяснимой. Укол скорби наверняка был связан со смертью родителей, но рождался он и из другой утраты, мерцавшей где-то за пределами памяти.
Она вернулась сюда не только потому, что её манили яркие, повторяющиеся сны, но и потому, что её гнали назад события последних недель: какая-то сила брала под контроль её машины и её телевизор; женщина по телефону — с голосом, смутно знакомым, — умоляла её: Джоджо, меня по спирали затягивает в Бедлам. Большое тёмное небо. Ужасное большое тёмное небо. Только ты можешь мне помочь. Всё, что происходило в последнее время, подводило к одному неизбежному выводу: она не знала всей правды о своём детстве; тогда, в те годы, у неё были тайны — тайны, которые она скрывала от родителей, от всех; и примерно в то время, когда тётя Кэт увезла её в Санта-Фе, кто-то каким-то образом вымыл из её памяти эти самые тайны.
Возможно, каждый человек носит в себе историю своего детства, которая в той или иной степени — красочная переделка того, что было на самом деле: страхи и ошибки замазываются штукатуркой ностальгии. Если так, можно жить спокойно с этой альтернативной историей, потому что веришь: именно она и есть полная, сияющая правда.
Однако Джоанна теперь знала: её воспоминания — от шести лет до того дня, когда она покинула «Шелест ив» ещё до десятого дня рождения, — были смяты и сложены, словно руками мастера оригами, пока истина не спряталась в бесчисленных сгибах новой конструкции. Даже будь она не писательницей с навязчивым любопытством, она всё равно не смогла бы жить, не зная, что произошло в те годы. Какими бы ни были риски, какие бы опасности ни ждали впереди, выбора у неё не было: она должна была идти дальше.
Она убрала ногу с тормоза и поехала к плато — к озеру Сапфир, в котором умерла её мать, к полям за домом, где отца сбросило с лошади и атаковал медведь гризли, — к тем давним дням, когда Джимми Два Глаза находил голос только для неё одной, когда рядом не было никого, кто мог бы услышать.
Менее чем в миле от дома, в горячем дрожащем мареве залитого солнцем августовского дня, она увидела, как они приближаются. Мгновение она не могла понять, что это, — а потом скачущие точки обрели очертания, и она сказала:
— Олени.
Она вспомнила один из недавних снов: она — ребёнок — резвится в туманном сумраке, а вокруг неё замыкается семейство оленей — один самец, три самки, два телёнка, — будто её приняли в их круг. Сейчас к ней мчались десятки стад; столько оленей в одном месте она не видела никогда. Не боясь столкновения, она остановила Ford и ждала, пока десятки великолепных животных не окружат машину и не склонят головы, заглядывая в окна: самцы весом больше тысячи фунтов — благородные морды, головы, увенчанные четырёхфутовыми коронами рогов; самки поменьше, с мягкими глазами; милые телята с прозрачным, доверчивым взглядом.
Джоанну накрыло чувством знакомого изумления. Она знала — не понимая, откуда знает, — что эти стада собрались здесь не по велению инстинкта; они пришли поприветствовать её, встретить дома после долгого отсутствия. Олени живут восемь-двенадцать лет, значит, ни один из этих не мог помнить её девочкой. Не они решили отметить её возвращение — их прислал кто-то другой, хотя кто именно, оставалось неразрешимой загадкой.
Её восторг был так же знаком, как и изумление, ослеплявшее её. Теперь она подозревала: её сильные, навязчивые сны о том, как она общается — даже играет — с животными, основаны на памяти. По меньшей мере три или четыре года детства у неё были какие-то необыкновенные отношения со всеми существами этих диких мест Монтаны.
Она отпустила тормоз, и, когда машина плавно тронулась вперёд, олени двинулись вместе с ней — шеренгами по обе стороны, сопровождая её к плато, мимо конюшен слева, мимо озера справа — к дому, который когда-то подсказал ей, как обставить своё жильё в Санта-Фе.
На веранде, наверху ступеней, стоял мужчина. Он был около пяти футов десяти дюймов ростом, коренастый, но не толстый, в джинсах и белой рубашке.
Джоанна остановилась перед домом, заглушила двигатель и открыла дверь. Выйдя из Explorer, она обнаружила, что стоит рядом с самцом — олень был почти полтора метра в холке, полтонны мышц; голова на длинной шее нависала над ней, а рога были почти вне досягаемости. Олень фыркнул — словно в приветствии, — и она провела ладонью по его боку.
Самка с чёрной гривой вытянула шею, чтобы понюхать Джоаннины волосы, а телёнок ткнулся мордочкой в её руку, пока она медленно шла среди животных — от Explorer к дому. Несколько фырканий, кое-где шарканье копыт: в остальном собравшаяся толпа стояла молча, словно они были ею очарованы не меньше, чем она ими.
У подножия ступеней она обратилась к мужчине на веранде:
— Меня зовут Джоанна Чейз. Я жила здесь давным-давно.
Он спустился по каменным плитам дорожки навстречу, и они пожали
