защищает наш король, который намного сильнее твоего. И все же мы не хотим причинять тебе зла. Возвращайся туда, откуда пришел.
– Ваш король – это дьявол! – вне себя от ярости закричал Эймерик. – Ты сгоришь на костре, гнусная колдунья!
– Вижу, ты совсем ничего не понял, бедненький инквизитор. Дьявол – это другое обличие вашего Бога, который над нами уже давно не властен. – Элисен обвела взглядом женщин, сгрудившихся вокруг. – Сестры, покажем этому мужчине, какую власть имеют над нами христианский Бог и его законы!
Вдруг все женщины бросились бежать по улицам деревни. Ошеломленный Эймерик, потеряв власть над самим собой, ощутил непреодолимое желание помчаться следом и не смог заставить себя повернуться к Элисен, чтобы в последний раз ее проклясть. Он ринулся за ними со всех ног, а когда спотыкался и падал, неведомая сила заставляла его подниматься и толкала вперед. Рядом с ним скакала его лошадь, бешено перебирая копытами. Краем глаза Эймерик успел заметить, что по стенам домов несется гигантская тень черной собаки. Он был напуган, но чувствовал опьянение, как женщины, со смехом кружившие вокруг него.
Потом солнце скрылось, и конусы тьмы закрыл студенистый колпак молочного цвета. Словно под ногами лежало облако. Несколько мгновений – вспышка, – и видение исчезло.
Совершенно не чувствуя усталости, Эймерик очутился в поле, а его лошадь бегала неподалеку, ржала и вставала на дыбы. По массивному профилю Альхаферии и блеску Эбро он понял, что находится в нескольких милях от Сарагосы. Были видны даже домики, которые нещадно палило солнце, стоящее высоко в небе.
Растерянный и взволнованный, инквизитор припал к земле, словно верил, что она вернет ему власть над собой. Но сверкнула еще одна вспышка, и он снова оказался рядом с Арисой. Женщин не было. Тут же паслась его лошадь, не менее изумленная, чем хозяин.
– Боже, Боже, – взмолился Эймерик, закрыв лицо руками. – Дай мне сил одолеть этих чудовищ! – потом, не оглядываясь, вскочил в седло и галопом поскакал прочь.
Только инквизитор не знал, что недалеко от Сарагосы его силуэт и фигура коня тают, превращаясь в жидкое белое вещество.
«Мальпертюи» – Высадка
Через две смены после разговора с господином Диксоном нам велели собраться на палубе, – наверное, пора готовиться к высадке, подумал я тогда. Мы уже пару часов находились на орбите с выключенными двигателями, и в иллюминаторах не было видно ничего, кроме серой поверхности Олимпа.
Однако на полубаке нас встретили только помощник капитана Хольц и аббат Свитледи, которые задумчиво смотрели на распластанное у их ног бездыханное тело. Мы сразу поняли, что случилось нечто серьезное.
Хольц подождал, пока соберется весь экипаж, потом снял фуражку и кивком попросил нас сделать то же самое.
– Произошел несчастный случай, – хмуро сказал он. – На члена третьей бригады попала кислота из катушек. Думаю, многие из вас знали этого человека. Его звали Торвальд.
У меня перехватило дыхание. Торвальд! Я сразу засомневался, что это был несчастный случай. Если норвежец поделился своими суеверными страхами не только со мной, но и с кем-то еще…
Хольц жестом заставил смолкнуть ропот, поднявшийся на палубе.
– Не переживайте. Настоящий Торвальд находится на «Мальпертюи», на орбите Луны, и с ним все в порядке. Умерла только проекция, которая скоро исчезнет. Мы все просто проекции.
Эта фраза, напоминающая о странной реальности, всех немного успокоила, и я тоже вздохнул с облегчением. Но аббат Свитледи, повинуясь какому-то кровожадному инстинкту, предпочел лишить нас и этого:
– Однако если отпечаток смерти Торвальда остался в катушках, – мрачно заметил он, – то другой Торвальд, настоящий, продолжит умирать внутри всю свою жизнь.
Тут я просто дар речи потерял. Это было не что иное, как самая настоящая угроза каждому, кто пытается восстать против кучки негодяев, командовавших нами на «Мальпертюи». А когда тело Торвальда расплавилось и белая жидкость потекла с полубака, мне стало еще страшнее.
– Это знак, что с настоящим Торвальдом тоже что-то случилось, – нахмурившись, пробормотал Скедони. – Иначе тело можно было бы оживить или, по крайней мере, не допустить разложения.
Во мне клокотала такая ярость, что я хотел убить аббата Свитледи в обоих мирах. Однако выбрал более рациональное решение: после возвращения на Землю рассказать обо всем в суде – перед Комиссией, которая меня сейчас слушает. Поэтому решил для себя, что важнее всего остаться в живых, а значит, не делать глупостей.
Меньше чем через час нас снова собрали на палубе – на этот раз для подготовки к высадке. Хольц объявил, что большая часть экипажа продолжит работать на борту под командованием его самого и Прометея. На Олимп же отправится только одна бригада во главе с Диксоном и аббатом. Я надеялся оказаться среди тех, кто останется на борту «Мальпертюи», но увидел, как Скедони кивком приказал готовиться нашей команде, только что вернувшейся после отдыха.
– Сейчас вам выдадут скафандры, – начал объяснять он. – Убедитесь, что они полностью герметичны, и постарайтесь дышать размеренно, даже во время тяжелой работы. В каждом скафандре есть радио – если будут проблемы, сразу сообщайте мне.
Пока мы стояли в очереди за скафандрами, на полубаке появился разъяренный Прометей. Он подскочил к Свитледи, внимательно следившему за нашими приготовлениями.
– Я слышал, что ты приказал резервным гидам высаживаться на планету, – заорал капитан. – Об этом не может быть и речи!
Названная троица, которая прежде молча наблюдала за происходящим на полубаке, подошла к аббату и встала за его спиной. Непроницаемые глаза гидов угрожающе заблестели. Свитледи рассмеялся.
– Видишь, они сами не хотят оставаться с тобой. Попробуй убедить их, если сможешь.
Прометей грязно выругался, а потом заявил тоном, не допускающим возражений:
– Ну и ладно. Тогда я тоже высаживаюсь.
– Дело твое, идиот, – пожал плечами аббат. – Если ты не боишься рискнуть…
– Рискуешь здесь только ты, – ответил Прометей. А потом схватил со стены огромный гарпун – такими на всех кораблях пользуются при погрузке в трюмы. – Видишь? Если мы ничего не найдем, я всажу его тебе в самое сердце, святоша. Я тебя предупредил.
Свитледи даже глазом не моргнул.
– А ты не забудь, что часть груза моя. И ты не можешь им распоряжаться по своему усмотрению.
– Надейся, что там вообще есть груз.
Мы со страхом слушали эту перепалку, хотя понимали далеко не все сказанное. Те, кому посчастливилось остаться на корабле, вздохнули с облегчением и смотрели на отправлявшихся то ли с сочувствием, то ли с жалостью, словно прощались с нами навсегда. Нам же ничего не оставалось, кроме как делать хорошую мину при плохой игре и с безразличным видом надевать скафандры, которые оказались ужасно неудобными; шлемы были
