Потом ожидавших подозвали — на сей раз это был кто-то из обслуги, — и как гусей, погнали дальше по двору. По пути им предстало диковинное зрелище. Некоторый великан, вооруженный тяжелым копьем, отражал нападение «красных курток». Они кидались на него скопом, норовя достать то пиками, то шестами, но он крутился и со страшным визгом повергал наземь тех, кто не успел увернуться от его оружия. Однако сраженные мигом вскакивали и вновь принимались наскакивать на великана, изредка исхитряясь его задеть. Никто кругом и не думал удивляться. Приглядевшись, Тевено сообразил, что «великан» — это лишь очень большое чучело, он скрипит при поворотах, а копье у него в руках лишено острия. Но все равно, каким образом чучело вращается, он не понимал. Странно это было. Отдавало колдовством, при том, что колдовство дукс неумолимо преследовал.
Но некогда было задерживаться у крутящегося чучела, сбивающего с ног невесть зачем нападавших на него пограничников. Прошли дальше, к дощатому навесу у стены. Там в кресле восседал внушительный мужчина с роскошными усами. У многих здесь куртки были расстегнуты, у этого была распахнута чуть ли не до пупа также и рубаха, при том, что особой жары не чувствовалось. Но людям с такими багровыми полнокровными физиономиями часто бывает жарко. И не обязательно от того, что они недавно напробовались хмельного. Хотя последнее не исключается.
Рядом, за грубым столом, на табурете примостился человек не столь убедительной наружность. Он что-то царапал железной палочкой на дощечках.
— Эти, что ли? — с презрением сказал усатый, кивнув на тех, кто предстал перед ним. — Стоило ноги бить!
Тевено было не по себе. Остальные чувствовали то же самое. Наверное, это был капитан. Им еще никогда не приходилось встречаться с таким большим (во всех отношениях) господином. Сколько бы он ни выпил, его темные глаза, казалось, видят окружающих насквозь.
Некоторое время капитан молчал. На его волосатой груди в такт дыханию колыхалась цепь с привешенной фигуркой из черного камня. Амулет изображал гулона. Этот ловкий зверек с заостренной мордочкой и пушистым хвостом крайне редко попадал в силки охотников. Поэтому считалось, что гулон приносит счастье, которое никак не дается в руки.
Затем капитан велел каждому назвать свое имя и деревню. Слушал ли он запинающиеся ответы, неизвестно, зато смотрел внимательно. Не поворачивая головы к писарю, произнес:
— Вон того… и того… и того — к смолокурам. Вон тех — к Угаину под начало, в землекопы, больше ни на что не годны. А этих, — толстый палец с обломанным ногтем ткнул еще в пятерых, — на Рауди, лес валить.
— Эй, вы, — заявил писарь, — чего стоите? Сюда давайте, я вас размечу. Бирки возьмите…или нет, все равно потеряете… На, — он сунул бирки сопровождающему рабочих то ли конюху, то ли еще кому. — Завтра отдашь конвоирам.
— Ага! — капитан, обмякший было в кресле, внезапно оживился. Он даже привстал. Тевено украдкой покосился в его сторону.
Пока шло распределение на работы, возник давешний Орен. Амуницию свою он где-то сбросил, оставил только меч.
— Явился! — угрожающе произнес капитан. — А ты знаешь, что Дарлох в лазарете очухался?
Орен ничего не ответил. Тевено подумал, что от мог хотя бы выразить почтение капитану. Но Орен стоял и ждал, что тот скажет дальше.
— И говорит он, что не разбойники ему бока помяли, а это ты его избил! — зловеще провозгласил капитан.
— Я разве спорю?
Голос у него оказался на редкость красив и приятен. Таким бы песни петь, а не с начальством пререкаться. И от звука этого красивого и приятного голоса капитана аж передернуло.
— Ты, малой, что себе позволяешь? Думаешь, ежели за тобой и шайка Олери, и дело в Совьем овраге, ты можешь и язык распускать, и руки? Что стоит стражник, который избивает своего товарища?
— Что стоит стражник, который позволяет себя избить? — возразил Орен, и, поскольку капитан не нашелся, что ответить, добавил безжалостно, словно кол в грудь забивал: — И жалуется?
Тевено не понимал, в чем дело и о чем речь, но довод, несомненно, возымел действие. Капитан морщил лоб, что-то прикидывал, потом внезапно повернулся к писарю.
— Ну-ка, припомни, что он плел, когда они из дозора явились?
— А ничего, — с готовностью отозвался писарь. — Он Дарлоха на плечах приволок и в лечебнице свалил, ни слова не сказамши. А Дарлох в беспамятстве был, вот все и решили…
— Ладно. Хоть тут не врал. И Дарлох тоже дурак. Но наказать тебя я все равно накажу. Что бы… Ага! — Его взгляд пал на кучку работников, столпившихся у стола. — Я тут отобрал пятерых на Рауди. Вот ты их и доставишь.
Впервые безразличное лицо Орена изменилось, и нельзя сказать, что перемены были к лучшему.
— Я в стражники нанимался, а не в охранники!
— Молчать! Доставишь этих олухов в целости. Что с ними там будет, мне плевать, но если с ними в пути что случится — ответишь головой!
— Слушаюсь, — без особого восторга сказал Орен.
— То-то. А меч оставь. Не в бой идешь, в лесу меч тебе не надобен…
Орен медлил. Меч в лесу и впрямь был ни к чему, если с разбойниками не встретишься. И капитан был вправе забрать его. У пограничных стражников не было собственности, и меч, для рыцарей воплощавший честь и мужество, для «красных курток» был всего лишь казенным оружием. Но определенные правила чести существовали и у пограничников. Капитан мог наказать строптивца, столь безжалостно обошедшегося с товарищем, приказав посадить его в колодки или высечь. Были у него такие права. Разве что для смертного приговора он обязан был передать преступника дуксу. Но он предпочел иное наказание. И то — некоторые пограничники предпочли бы сутки просидеть в колодках на рыночной площади, чем показаться на людях без меча. Уж очень было обидно.
Но Орен, поразмыслив, кивнул.
— Оставлю. Коня дадут мне?
— Обойдешься. Ты и пешим ходом всех перегонишь. А если перед деревенщиной в седле покрасоваться желаешь — нет у меня для этого свободных лошадей. Понял?
— Понял.
— Распустились, понимаешь… Воинство пограничное, опора порядка и спокойствия… А эти что тут торчат? — напустился он на писаря и сопровождающего. — Убрать их отсюда, и чтоб завтра духу этого мужичья в крепости не было!
Ночевать их отвели в сарай рядом с конюшней. Дали на ужин какой-то жидкой каши, без соли и молока, не то что дома, но никто не отказался. После целодневного перехода хотелось есть. Дверь сарая снаружи прикрыли, но не заперли. Какой смысл запирать? Во дворе стражники, и никуда не деться из крепости. А если бы и утечь — каково ночью за ее стенами?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
