с огромными расширенными глазами, Михайла и взгромоздил на своего коня.
По пути девица все же отмерла и давай рыдать. При том, как оказалось вскоре, Анжея злоязыкого она теперь пуще лешего боялась. А вот к Михайле прижималась боязливо — к спасителю своему. Выяснилось, что зовут ее Марфушей, и что в лес она пошла по ягоды, а корзинку потеряла, и что сестер у нее десяток…
Много еще чего богатыри успели по пути узнать о Марфуше. Так что под конец от ее болтовни аж в ушах слегка звенеть начало. Особенно у Михайлы, которому все эти важные подробности прямо в ухо сыпались.
А как прибыли в Перелесьево, Михайла ссадил девицу с коня да собрался уж к лесу поворачивать… да не тут-то было.
Из первой избы от околицы выскочили Марфушины родители — а девица, крепко сжимая руку богатыря, радостно и выпалила:
— Батюшка, матушка! А это Мишенька — спаситель мой, жених возлюбленный! Вы уж нас благословите!
Анжей, не сходивший с коня, давился меж тем хохотом. А Михайла в ужасе пятился, пытаясь отцепить от себя руку “невесты”.
Девица-то Марфуша всем была пригожая — статная, румяная, круглолицая и круглоглазая. А только как представил Михайла, как Марфуша ему до конца жизни прямо в ухо станет говорить без перерыва, так чуть было не поседел на месте.
Повезло ему тогда — отец Марфушин понимающим мужиком оказался. Оценив выражение лица Михайлы, он загнал дочку в дом, а сам выспросил все как следует. Затем богатырям в пояс поклонился да поблагодарил за дочкино спасение. А матушка девицы еще сыра да яиц им в корзину собрала — чем богаты.
Так бы и забыли богатыри про ту историю — ну разве что Анжей с хохотком нет-нет да припоминал старшому “невестушку”. Ну да от Анжея-насмешника чего и ждать-то еще!
А только не прошло и трех дней, как зазвонили вдруг в Перелесьево колокола по-особому. Звон оттуда и в лесу хорошо слышен — можно и голубя не дожидаться. Так что богатыри, кто где был, побросав свои дела, на коней вскочили, да помчались выяснять, что за беда приключилась.
У околицы спешились, быстрым шагом пошли, ведя коней в поводу.
А у первой от околицы избы поджидала их Марфуша — празднично наряженная, в волосах ленты, на ногах сапожки, а в руках поднос с кулебякой. Стоит Марфуша, улыбается. Сама знает, что хороша!
— Мишенька! Ты и друзей с собой привез! — радостно воскликнула она.
Замер Михайла, начиная сознавать страшное.
— А мне звонарь наш сказывал, что ежели вот эдак позвонить, так ты тотчас и прискачешь! — продолжала тараторить Марфуша. — Не обманул, стало быть! А я вот кулебяку спекла, для тебя нарочно, вот и решила позвать, пока горячая, с пылу да с жару…
Тут Михайла заметил, что народ-то поселковый сплошь на улице толпится да посмеивается. Звон-то все слышали, из домов повысыпали, думали, может, пожар али еще чего приключилось. Ан успели уж узнать, что приключилась-то Марфушина кулебяка. А расходиться не стали, конечно. Когда еще такое представление в поселке случится! А ну как удастся Марфуше богатыря на себе женить?
Глава богатырского отряда стоял красный, как вареный рак, не зная, куда и глаза девать. А братья его из отряда тоже уж посмеивались. Тут уж не один Анжей шуточками сыпать принялся — тут и Савелий подхватил, и Акмаль, да и Светик несмело улыбался. И даже Ратмир, сложивши на груди руки, усмехался уголком рта.
Правда, веселились они недолго. Потому как в окнах первой избы от околицы почудилось какое-то движение, а потом… распахнулись двери, да повысыпали из избы девицы — Марфушины сестры. Весь десяток. Все как одна круглолицые, круглоглазые, румяные, ровно горошины из одного стручка. Все в пух и прах наряжены. У каждой — по пирогу в руках. И на богатырей смотрят этак оценивающе, радостно — точно как голодный волк на зайчишкин окорок.
Тут-то богатыри разом усмехаться перестали, сделав слаженный шаг назад. И еще один — всем строем.
— Мамочки!.. — прошептал Светик, нащупывая луку седла и готовясь к позорному бегству.
Акмаль и вовсе с перепугу едва боевую стойку не принял — да вовремя опомнился.
Это тебе не на Горынычей ходить! Тут посерьезней опасность!
Впрочем, Светиково заклинание подействовало. Потому что спасла богатырей именно мать — не Светикова, а Марфушина, конечно. Прибежав откуда-то с заднего двора, она встала спиной к богатырям и растопырила руки в защитном жесте.
— Домой пошли, дуры! — завопила она, загоняя свой курятник… то есть дочерей в избу. Девицы с разочарованными лицами неохотно потянулись к двери, все оглядываясь на богатырей с надеждой.
— Вы уж извините нас, — обернулась женщина наконец, захлопнув дверь за Марфушей (девицу пришлось подталкивать под пышный тыл) и для надежности накинув засов. — Не уследили за девкой! Марфушка-то уж третий день сама не своя ходит, едва к вам в лес искать не отправилась, а теперя вон чего выдумала!..
Тараторила Марфушина мать в точности так же, как дочь. Да и сама она была точно так же круглолица и румяна, разве что боками еще попышнее.
Богатыри чуть расслабились, снова заусмехались.
И тут взгляд женщины остановился на Савелии. И как-то вдруг неуловимо изменился, разом став оценивающим и хищным. Почтенная мать семейства подбоченилась, став почти неотличимо похожей на любую из своих дочерей. Вот разве кулебяки в руках недоставало.
Савелий попятился еще дальше, схватившись за поводья коня.
— А то бы зашли, — женщина широко и ласково улыбнулась, глядя теперь только ему в глаза. — Пироги-то мои дочки знатные пекут. Сама учила! Чего добру-то пропадать понапрасну…
И снова богатырям повезло. Отец Марфушин бежал с дальнего поля — а потому и примчаться успел не сразу. Однако руки перед Савелием он растопырил в точности так же, как жена его совсем недавно.
— Домой пошла, дура! — завопил он.
И лишь захлопнув за супругой своей пышной дверь, да накинув для верности засов, обернулся к богатырям, утирая лоб.
— Вы уж меня извините, — вздохнул он. — Не уследишь за этими бабами…
* * *
Светик закончил рассказ под
