Как и прежде, прогерманские настроения были сильны среди армейских кругов. Вспоминая унижения, пережитые во время августовских событий, иранские офицеры обвиняли бывшего шаха в том, что он не разрешил им оказать сопротивление продвижению Красной Армии, безапелляционно заявляя, что они «разбили бы русских, и ни один солдат не остался бы на иранской земле»[525]. Некоторые офицеры рассказывали нелепую историю о том, что якобы под Тебризом, когда командир дивизии Джай Мамад Хал приказал оказать сопротивление, было убито 7000 красноармейцев, остальные были отброшены за пределы Ирана, и иранская армия вторглась на советскую территорию до 7 км, и только после приказа шаха иранская армия вернулась в Иран[526].
Напряженность сохранялась на советско-иранской границе. К началу 1942 г. здесь действовали около 70 банд численностью от 4 до 40 человек. Имели место случаи перехода этих формирований на территорию СССР с целью ограбления местного населения. Вновь созданные в отдельных населенных пунктах иранские полицейские посты не вели активной борьбы с бандитизмом. Более того, в приграничном городе Серахсе один из вождей белуджей Асадулла-хан с группой в 230 человек разоружил полицию, а оружие раздал своим джигитам[527].
Ярким отражением наступившего кризиса стали постоянные смены правительств. За годы войны в Иране их сменилось 15! И, как точно подметил российский иранист Е. А. Орлов, «каждый кабинет в момент своего прихода к власти давал многочисленные обещания, но уходил, так и ничего не сделав[528]. Разочарование вызвал уже первый премьер-министр «освобожденного» Ирана Али Форуги, который на столь важном посту оставался скорее профессором права, чем государственным деятелем. Для союзников он предстал лидером, не желавшим ликвидировать прогерманское подполье, для оппозиционеров – коллаборационистом, сотрудничавшим с оккупантами, для широких народных масс – политиком, не способным решить насущные социально-экономические проблемы. И в этой неразберихе постепенно росла роль молодого шаха, которого поначалу многие влиятельные иранцы не воспринимали всерьез.
В сложившейся ситуации с целью наведения порядка и предотвращения возможных провокаций иранское правительство было вынуждено пойти на ряд непопулярных мер: были введены военные трибуналы, смертная казнь, запрещено ношение оружия, проведение собраний, военным властям было дано право обыска на частных квартирах, разрешено арестовывать всех подозрительных лиц и т. п.[529] В иранской столице был введен комендантский час, и любое передвижение по городу после 21.00 запрещалось. Исключение делалось только для иранцев, нуждавшихся в срочной медицинской помощи. Всем лицам, не имевшим права владеть огнестрельным оружием, надлежало сдать его в полицейские участки. В случае неподчинения виновные предавались трибуналу. За агитацию против правительства директора предприятий и редакторы газет подлежали наказанию военного суда.
Не все иранцы могли осознать необходимость принятия подобных мер. Уже само присутствие в стране иностранных войск ущемляло их национальное достоинство. Приведенные ранее многочисленные факты говорят о том, что особенное недовольство сложившимся положением высказывали националистически настроенные представители иранской интеллигенции, военные и торговопромышленные круги, для которых присутствие Красной Армии и британских войск служило причиной происходящих с их родиной потрясений.
«Союзники поневоле», какими в начале 1942 г. ощущали себя иранцы, не верили в победу антигитлеровской коалиции и поэтому порой с неохотой выполняли союзнические обязательства. Из факта пребывания на территории своей страны иностранных войск иранские политики пытались извлечь максимальную выгоду: на протяжении всего 1942 г. они требовали от союзников поставок продовольствия. К тому же тайные сторонники Германии, сохранившие свои посты в иранском руководстве, в том числе и в дипломатическом корпусе и средствах массовой информации, используя все доступные им рычаги власти, пытались обострять отношения Ирана с Англией и СССР, обвиняя союзников в том, что советские и английские офицеры ведут себя неподобающим образом – пьянствуют, совершают аморальные поступки, вмешиваются во внутренние дела страны, скупают крупный рогатый скот и вывозят его из Ирана[530] Таким образом, тяжелое экономическое положение основной массы населения, присутствие в стране советских и британских войск, крепкие позиции, которые немцы завоевали в Иране еще в довоенный период, стали предпосылками сотрудничества иранских националистов с германской разведкой.
Как ранее говорилось, германский МИД не видел в этот период перспектив для эффективной работы в Иране. Иную позицию заняли абвер и СД. Это было как в раз в духе поливариантности, которая была присуща гитлеровской внешней политике на Востоке. Конечно, в сложившейся ситуации авбер и СД не могли надеяться на поддержку официального Тегерана и поэтому рассчитывали только на деятельность диверсионных групп, которые должны были возглавить германские разведчики, избежавшие интернирования. Предполагалось, что они установят связь с оппозиционно настроенными вождями племен и с видными иранскими деятелями – германофилами, не пожелавшими смириться с оккупацией своей страны и по-прежнему видевшими в Германии «третью силу», способную избавить Иран от влияния его могущественных соседей. И на первых порах перед резидентурой были поставлены задачи: восстановить шпионско-диверсионную сеть, планомерно вести антисоюзническую пропаганду – поднять волну народного недовольства присутствием в стране войск СССР и Великобритании.
Главной фигурой среди организаторов антисоюзнической работы в Иране стал хорошо нам известный Ф. Майер, возобновивший в декабре 1941 г. свою деятельность в условиях подполья. Он установил связь с командующим исфаханской дивизии генералом Захеди, который не только дал ему деньги и снабдил продовольствием, но и помог наладить контакты с вождями кашкайских, бахтиарских и курдских племен[531]. С помощью Захеди Майер сделал первые шаги по объединению всех иранских антисоюзнических групп в единую организацию. Именно Захеди стал впоследствии главным связующим звеном между Ф. Майером и оппозиционно настроенными иранскими военачальниками. Дом генерала превратился в место встреч всех недовольных правящим режимом. «Нет более храброго, надежного и преданного посыльного, чем Захеди и, я должен добавить, более эгоистичного», – писал о своем ближайшем помощнике Ф. Майер[532]. Пожалуй, эта была самая точная характеристика генерала, готового ради удовлетворения собственных амбиций беспрекословно служить гитлеровской разведке. А амбиций у Захеди было достаточно. После свержения правящей династии он видел себя будущим правителем Ирана.
Роль связной у Ф. Майера выполняла Лили Санджари, которой поручались самые ответственные и деликатные поручения. Доверием Ф. Майера пользовался один из армянских националистов Мосес Каспарян, проявивший себя умелым пропагандистом и способным организатором антиправительственного подполья. Он свободно передвигался по стране и по заданию своего шефа собирал сведения о расположении войск союзников и другую интересовавшую его информацию[533]. Среди помощников Ф. Майера также значились известный в Тегеране стоматолог Кодси, бывший преподаватель персидского языка в германской дипломатической миссии Кейхани и директор публичной библиотеки Ибн Сина – Рамазани[534].
Почувствовав поддержку со стороны своих новых друзей, Ф. Майер с удвоенной энергией приступил к осуществлению задуманного им плана по восстановлению в Иране шпионско-диверсионной сети. В последние дни декабря 1941 г. он совершил рискованную поездку в Казвин и Хамадан. На грузовиках, а порою пешком, изнемогая от голода и холода, он перебирался из одного населенного пункта в другой. В ходе этого путешествия его едва не схватила иранская полиция, так как перестаравшегося в маскировке немецкого агента из-за ветхого состояния одежды дважды принимали за вора[535]В результате таких усилий появилась организация «Меллиюне Иран» («Националисты Ирана»), которую Ф. Майер планировал использовать в качестве руководящего ядра мощного националистического движения, способного во взаимодействии с германскими офицерами взять власть в стране в свои руки и превратить Иран в союзника Третьего рейха.
Работая над созданием организации, Ф. Майер прекрасно понимал необходимость обращения к религиозным чувствам иранцев, без чего нельзя было добиться успеха в мусульманской стране. В своем дневнике он подробно описал значение исламского фактора: «Мне кажется необходимым придать всем контрдвижениям определенный религиозный тон… и привлечь из этих кругов на свою сторону выдающиеся умы. Затем создать исламский иранский комитет, который должен искать связи с подобными движениями в Ираке, Палестине и затем вновь в Афганистане, Египте, Сирии, Индии и Южной России. Тщательная организация такого движения, которая сохраняет за собой определенные религиозные права командовать, значительно облегчила бы ведение священной войны»[536]. Подобный размах говорил о том, что в перспективе Ф. Майер собирался действовать не только в Иране, щупальца своей организации он пытался протянуть далеко за пределы Среднего Востока. И на первом этапе ему удалось вовлечь в ряды организации известного религиозного политического деятеля шейха Сеида Абдула Касема Кашани, которому предложил войти в состав ее руководящего комитета.
