Рюриковичами в родне.
Миша чувствовал, что Костомара-вдова нуждалась сейчас именно в этих словах. Не в утешении, не в чем-то абстрактном, а именно в этом, в обещании конкретной поддержки. В том, что ее разоренная и якобы сломленная окончательно жизнь возродится вновь. Обязательно возродится, и уже очень и очень скоро! Ради этого стоило продолжать жить… Насколько знал Миша, детей у вдовы не было… то есть были, но, как часто случалось, умерли еще в раннем возрасте. Ну, молодая еще – родит. Если захочет. Правда вот, пойдет ли за кого замуж – большой вопрос. Привыкла уже к воле, к самостоятельности, к тому, что сама себе – хозяйка. И не только себе…
Вообще, девчонки держались молодцами! Не раскисали, не ныли, не рыдали, убитые горем… Лишь в глазах застыла ненависть… Ага, вот даже засмеялись! А совсем недавно их… Групповое изнасилование – «толоки» – даже по здешним законам являлось серьезным преступлением, и виновные подлежали наказанию. Отношение же к потерпевшим не выходило за рамки еще племенных, дохристианских еще, представлений, по которым прелюбодеяние грехом не считалось. Главное от женщины что? Рожать детей! Может рожать – молодец, честь ей и хвала. Не может – увы, коротай век в вековухах. Жестоко, да… Такие уж нравы! А вот, к примеру, в то же советское время, как хорошо себе представлял Михаил, изнасилованным девушкам – потерпевшим – пришлось бы ох как не сладко! Не из-за морали, скорей – из-за ханжества. Почему-то считалось, что девушка «сама виновата», что с честной и скромной девой, комсомолкой-отличницей, ничего такого приключиться не может. А раз приключилось, значит, точно ее в этом и вина… Юбку короткую носила, блузку нейлоновую, туфли на каблуках… А если еще и бикини… Да какой же мужик выдержит? Значит, все правильно – сама… Так правда и есть: наденут короткую юбку, и – оп! А потом жалуются, заявления в прокуратуру пишут! А сами-то… На пляже – в бикини! Что и говорить – бесстыдницы! Да-да, именно такая и была в Советском Союзе мораль – ханжеская. Не везде и не всегда, но… большей частью.
Слава богу, в двенадцатом веке таких проблем просто не было. Все общество – за исключением монастырей и части воцерковленного населения крупных городов – жило еще вполне себе патриархальными языческими традициями, лишь тронутыми тоненьким налетом христианства. А язычество ко всему сексуальному относилась вполне себе толерантно. Ну, изнасиловали деву… бывает, случается… Может еще родить? Вот и славно! И замуж еще выйдет, и никто не будет цепляться, тыкать в спину корявыми пальцами да ворчать ханжески – мол, курвища! До всего этого еще… как пешком до солнца.
– Готовить ладью! Ермил… отправь двоих за лошадьми. Пусть скачут по берегу.
– Есть, господин сотник!
Глядя на разбойничью ладью, Миша вдруг вспомнил свою службу на морском сухогрузе: боцмана Петровича, кэпа, Кольку-радиста. Собирались иногда у него в радиорубке, выпивали, выпивали, да, как водится, говорили о работе, о хоккее и – уже потом – о бабах…
– Не понимаю, чего их насиловать-то? – разливая коньяк, искренне недоумевал волосатый «маркони» (так на всех судах именовали радистов). – Вот сойдешь, бывало, на берег – джинсы «Монтана», батничек, магнитофон с «Бони М»! Да все девки твои – сами под ноги валятся.
Ах, Колька, Колька…
Ну да, и такое тоже в Советском Союзе было. Наряду с ханжеством.
Что же касается ситуации нынешней, то хоть в этом плане сотник был спокоен – никто девчонок осуждать не станет. Да они и сами бы не поняли – за что? «Женсовет» у колодца в Ратном косточки, конечно, перемывал всем… Но чтоб осуждать… Не такие уж они были и ханжи! В церковь – да, ходили, батюшку уважали очень… но и старых богов не забывали, украшали священные деревья цветными ленточками, а иногда и приносили в жертву кур… А мало ли? Один Бог – хорошо, а когда много – уж всяко лучше.
Что и говорить… К слову сказать, Лана с Костомарой и вовсе не были обычными девами. Костомара – вполне самостоятельная хозяйка, вдова, почти что боярыня – кто б ей слово поперек сказал? Что же касаемо половчанки, то тут и вообще переживать не о чем…
– Потери? – покусав губу, сотник подозвал Ермила.
– Силантий ранен. Легко – в руку… – юноша со вздохом повернул голову к ладье. – Ну, и эти… Здесь хоронить будем?
– Нет. Грузите в ладью. И пленников… Да, – вдруг вспомнил Миша. – Враги?
– Дюжина убитых, двое – пленных. Остальные разбежались. Нам искать?
– Нет, – сотник махнул рукой. – А раненых?
– На лугу раненых девы добили, друже Михаил, – ратник удивленно развел руками. – Я думал – ты им приказал. Мы их уже и в реку…
Михайла хмыкнул – вот же девки! Ну, не станешь же их винить.
– Добили – и добили. А в реку – хорошо. Все концы… Ладно! Ладью – на воду. В путь.
Спихнув разбойничью ладейку в воду, ратнинцы уселись на весла и поплыли вниз по течению, в сторону киевских земель. Выгрести против течения – просто не хватало гребцов. Да и незачем было. Какая разница, куда сейчас податься? Долго плыть Миша вовсе не собирался. Так, сменить место дислокации… предваряя возможную месть разбежавшихся по кустам лиходеев. Придут в себя, начнут ведь вредить по мелочи… Кого-то и на стрелу возьмут – мало ли? И зачем такое надо?
Гребцы, конечно же, употели – гнать (даже по течению) в столь малом количестве тяжелую двадцативесельную ладью – удовольствие то еще! Тем не менее справлялись, Миша же сам уселся за рулевое весло, направляя судно и стараясь держаться невдалеке от левого берега, густо заросшего брединой, черноталом да ивою.
Время от времени ладейка замедляла ход, Ермил привставал и кричал коростелем… В ответ слышался точно такой же крик. Все в порядке – воины гнали лошадей берегом, трактом – никуда не терялись…
– Здесь! – проплыв с десяток верст, сотник указал на поросшее осокою плесо. – Тут вот, на песочке, и встанем.
Гребцы споро повернули, и все равно – причалили с трудом, слишком уж сильным оказалось течение.
Как высадились, Лана взяла сотника под локоть, отвела в сторону:
– Можно мы с пленниками поговорим? Раньше времени не помрут, я умею.
Хищно покусав губы, половчанка искоса взглянула на Мишу.
– Я знаю, – усмехнулся тот. – Что ж, говорите.
– Мы их тогда за кусточки уволочем… – обрадованно потерла руки дева.
И, уже отойдя, вдруг обернулась, потупила взор:
– Еще хочу попросить, господин. Пусть никто из отроков не идет на крик… Рано им еще. А
