— Вы сильно изменились, — корректно заметил Тарандовски. — Травма в последней экспедиции? Я покачал головой.
— В старину говаривали, что горб у человека появляется от чрезмерных усилий. «Горбатиться» — слышали такой термин?
В глазах Тарандовски заплясали веселые огоньки.
— Слышал «горбиться», — заметил он, — но это означает уподобляться горбатому…
Я деланно рассмеялся. Многозначительную фразу произнес Тарандовски. Неужели он и есть тот самый «дотошный игрок», появления которого я опасаюсь? Рановато… Вроде бы повода для его выхода на сцену я еще не давал. К тому же он землянин, а не раймондец.
— Ну, а о том, что горб наживают, вы, надеюсь, слышали?
На это Тарандовски возразить было нечего, и он развел руками. Слышать-то он слышал, но, несмотря на пораженческий жест, не верил. И тогда я перешел в атаку, резко изменив тему.
— Одно непонятно, господин Тарандовски, откуда вы меня знаете? Антиквариат и эстет-энтомология настолько далекие друг от друга области, что не имеют точек соприкосновения. Никаких.
— Профессия у меня такая, — спокойно объяснил Тарандовски. Сопровождать ценные коллекции на выставки. Любые выставки и любые коллекции в качестве доверенного лица владельца. Вполне возможно, когда-нибудь пригожусь и вам.
Он протянул визитную карточку, я взял ее, прочитал и сунул в нагрудный карман.
— Может быть, и пригодитесь, — уклончиво ответил я. В визитке указывалось, что искусствовед-промоутер Арист Тарандовски является почетным членом ряда академий наук. Особо престижных академий в перечне не было. Подрабатываете, или это основное поле вашей деятельности?
— Скорее второе, но не совсем. Это мой образ жизни — удовлетворять собственное любопытство за чужой счет. Люблю, знаете ли, путешествовать. В крови, наверное, — по материнской линии в моем роду встречались цыгане.
Подошел официант и принялся выставлять перед Тарандовски многочисленные тарелочки и салатницы. Не скрою, я наблюдал за этим с некоторым сарказмом. Чрезмерное количество блюд вызывало чувство, что передо мной этакий парвеню, дорвавшийся до обеденного стола, но не знающий, в какой руке держат нож, а в какой — вилку.
— А еще люблю хорошо и красиво поесть, — сказал Тарандовски, перехватив мой взгляд. Он пригубил предложенное официантом вино и кивнул в знак одобрения. — Это у меня, по всей видимости, от славян — предков по отцовской линии. Говорят, они были хлебосольными и гостеприимными… Не желаете ли легкого вина?
— Нет, благодарю, — отказался я, наливая в бокал минеральную воду.
Столовыми щипцами Тарандовски подхватил из судочка мастурианскую креветку, щипковым пинцетом ловко сорвал с нее панцирь и принялся по всем правилам этикета с достоинством есть, отщипывая по кусочку и макая в соус. Получалось у него мастерски.
— Славянин, говорите? Среди моих предков тоже были славяне. Древний аристократический род князей Бугой. Не слыхали?
— Князья Бугой? — Тарандовски наморщил лоб, задумался. — Ах, да, вероятно, редукция гласной «а»… — задумчиво протянул он. — Бугай… Крепкий, здоровый, свирепый… гм… — Он глянул на меня и смешался. Воин, воитель…
— Вот-вот, — подчеркнуто твердо поставил я точку на этой теме, строго глядя в глаза Тарандовски. Тест на искусствоведа и аристократа он прошел с блеском, выкрутившись из довольно пикантной ситуации, но далее изгаляться над моей фамилией я ему разрешать не собирался.
— А позвольте узнать, каким это образом вы здесь оказались? поинтересовался Тарандовски, тактично меняя направление разговора. — Сами намекали, что между антиквариатом и эстет-энтомологией непреодолимая пропасть.
— Не только намекаю, но и утверждаю, — поправил я. — Демонстрировать коллекцию экзопарусников на выставке древнего искусства Земли все равно что есть десерт вместе с первым блюдом. Столь же неудобоваримо. Здесь я выполняю ту же роль, что и вы. Представляю экспонат своего друга скульптуру египетской царицы Нэфр'ди-эт.
Лицо Тарандовски вытянулось, он поперхнулся.
— Нэфр'ди-эт? — выдохнул он. — Из коллекции Мирама Нуштради? Она же более пятидесяти лет нигде не выставлялась! Как вам удалось уговорить наследников? Неужели…
И в этот момент я выключился из разговора, потому что увидел, как от центра зала к выходу из ресторана идет сивиллянка. Как Тарандовски ни отвлекал меня разговором от наблюдения за окружающими, я мог поклясться, что до этого момента сивиллянки в ресторане не было — она словно возникла ниоткуда и теперь плавно, по-царски плыла между столиками. Не шла, не шествовала, а именно плыла — ни одна складка на ее хитоне не шевелилась, и создавалось впечатление, что кто-то невидимый проносит по залу зачарованную статуэтку желто-горячих тонов. Створки двери перед ней распахнулись, она ступила за порог, замедлила движение и повернулась. Причем повернулась так, будто сделала это не сама, а ее развернули на невидимом глазу постаменте.
И тогда я увидел ее лицо. Ни в какое сравнение не шли известные стереоснимки сивиллянок, не способные передать одухотворенность живой натуры, когда на зрительный образ накладывается психокинетическое воздействие. Ее лицо было прекрасно, и светилось той неземной красотой, при виде которой возникало лишь одно желание — преклонить колени. Она посмотрела мне в глаза, улыбнулась всепонимающей, всепрощающей улыбкой, и мне на мгновение показалось, что хитон сивиллянки чуть встрепенулся, подобно только-только расправляющимся крыльям…
Но в это же мгновение автоматические двери ресторана щелкнули, отрезая сивиллянку от моего взгляда, и я вернулся в реальность.
— Что вы там увидели? — услышал я голос Та-рандовски.
— Где? — машинально отреагировал я, переводя взгляд на искусствоведа-промоутера.
— На стене.
Я снова посмотрел на дверь, за которой скрылась сивиллянка, но двери не было. Была глухая стена. Вход в ресторан находился в другой стороне.
— Ничего, — спокойно ответил я и улыбнулся. Почему-то подумалось, что улыбнулся улыбкой сивиллянки, но на лице обычного смертного она вряд ли возможна. Тем не менее душа у меня пела. Деньги для сафари на Сивилле — это лишь поддела. Можно затратить огромное состояние, добираясь в отдаленный уголок Вселенной, где из-за физико-пространственных характеристик гиперстворы не функционируют, годы просидеть на космостанции возле Сивиллы, но на планету так и не попасть. Опуститься на поверхность невозможно ни при каких обстоятельствах, даже в качестве терпящего бедствие в открытом космосе. Чтобы побывать на Сивилле, требуется личное приглашение. И это приглашение я только что получил.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
