Итак, Вернадский прежде всего утверждал свободу научной мысли. Но в то же время предупреждал от излишнего увлечения общими идеями (тем более, если они утверждаются безоговорочно, как непреложные истины, как религиозные догматы). Он всегда призывал ценить и беречь эмпирическую основу науки: опыт, факты — драгоценную почву, на которой расцветают, а затем и увядают или преображаются прекрасные и эфемерные создания разума — научные гипотезы, теории, философские обобщения…
Фантазия фантазии рознь. В науке работает немало людей, любящих и умеющих фантазировать. Они часто предлагают свои идеи — нередко интересные, остроумные. Главная беда научных фантазеров — плохое знание фактическо материала и истории науки. Они считают свои выдумки истиной убедительного обоснования, а то и вопреки некоторым фактам. Они уверены в новизне своих идей, но в действительности подобные мысли уже высказывались в прошлом.
Даже знающий ученый может попасть в плен собственной фантазии. Ему начинает казаться, что только его идея верна, а все остальные — ложны. Он всеми силами борется за свою идею против чужих. А пока он сражается, его идея стареет. Когда такой ученый умирает, с ним отходит в прошлое и то, что он с таким упорством утверждал.
Против научных фантазий, выдаваемых за истину, выступал Вернадский. Он не отказывался от выдумки, гипотез, общетеоретических выводов. Но, во-первых, он старался не уходить слишком далеко за область фактов, опираться на достоверные сведения. Во-вторых, всегда оговаривался: идет ли речь о фактах и эмпирических обобщениях или о гипотезах, теориях, философских положениях. Очень редко в своей научной работе Вернадский ограничивался пересказом фактов. Он осмысливал их, сопоставлял с имеющимися гипотезами и теориями, углублялся в историю идей, искал истоки современных воззрений, намечал перспективы. Возможно, именно это придает его трудам особую мудрость и удивительную долговечность. По странной закономерности в современной науке трудно встретить ссылки на эмпирические обобщения Вернадского (скажем, на его биогеохимические принципы). Однако именно сейчас во всем мире стали глубоко понимать и ценить его учение о биосфере как целостной системе, о роли живого вещества и разума на планете, о симметрии и диссимметрии в природе, о геологическом и биологическом пространстве-времени. Отдавая должное необычайной эрудиции ученого, высшие почести воздают ему за его научно-философские обобщения.
И еще. Соединяя в своем творчестве разнообразные науки (геологию, химию, историю, биологию и т. д.) и поднимаясь до высоких философских обобщений, Вернадский первым из ученых нашего века начал осуществлять тот синтез знаний, о котором писал К. Маркс, предсказывая: «Впоследствии естествознание включит в себя науку о человеке в такой же мере, в какой включит в себя естествознание: это будет одна наука».
Исследование природы — это не только сбор фактов и проведение опытов, но и размышления о материи, бытие, познании. Если кто-то из ученых всерьез надеется достичь успехов в науке, ограничиваясь узкой областью конкретной темы, ему не вредно вспомнить слова Ф. Энгельса: «Какую бы позу ни принимали естествоиспытатели, над ними властвует философия. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы над ними властвовала какая-нибудь скверная модная философия, или же они желают руководствоваться такой формой теоретического мышления, которая основывается на знакомстве с историей мышления и ее достижениями».
К Вернадскому полностью приложимы слова Д. Сантаяны, сказанные о Гёте: «Он был слишком мудр, чтобы быть философом в обычном смысле слова». Продолжая эту мысль, И. И. Мочалов заметил: «Но эта же мудрость не позволяла Вернадскому стать и естествоиспытателем в обычном смысле».
Вернадский не стремился создать какое-то особое философское учение или направление. Он вырабатывал свое личное мировоззрение, соответствующее его складу ума и характера, моральным принципам, знаниям. Он всегда руководствовался «такой формой теоретического мышления, которая основывается на знакомстве с историей мышления и ее достижениями».
В своих общих рассуждениях он как бы возвращал понятию «философия» его первозданную сущность («фило» — любовь, «софия» — мудрость), потому что любил мудрость и был мудр.
Читая труды Вернадского, попадая в поток его идей, невольно настраиваешься на размышления.
Есть ученые, изрекающие истины. Они как бы укладывают каменную плотину поперек течения мысли. До сих пор — движение, а дальше — все. Путь закончен. Остается только подниматься все выше, устремляться в стороны до тех пор, пока не хлынет поток через край или не найдет окольных путей.
Вернадский никогда не претендовал на знание каких-то особых, навеки незыблемых истин. Его эмпирические обобщения подобны ограждающим дамбам, не позволяющим потоку растечься в стороны. Он всегда оговаривал возможность появления новых фактов, которые заставят изменить или уточнить его обобщения.
Осторожно, ненавязчиво, но целеустремленно, основываясь на фактах, ведет Вернадский читателя от истоков научных идей к их современному состоянию и стремится показать дальние горизонты науки, те неведомые рубежи, которые предстоит еще освоить и которые неизбежно видятся нечетко и обобщенно.
Вернадскому очень нравилась книга Ромена Роллана о Рама-кришне. Полуграмотный индийский йог поражал даже умудренных знаниями западных философов своим острым умом, неиссякаемой фантазией, глубиной мысли, живостью, образностью своих сказов, притч и поучений. Он тоже не был философом в обычном смысле слова. Он даже умудрялся, оставаясь верующим, иронически отзываться о слепой вере, не отрицал атеизма. Это был необычайный человек, и Роллан писал о нем с особой теплотой и вдохновением.
Мудрые, а подчас ироничные притчи Рамакришны не могли оставить Вернадского равнодушным. Он писал: «Через Гёте я пришел к Р. Роллану… на днях закончил чтение его книжки о Рамакришне, которая мне дала так много, как давно ни одна книга. Заставила глубоко думать и вызвала порыв писать по вечным вопросам бытия. Не философский, не религиозный порыв — но форму научной исповеди».
Рамакришна рассказывал о слепцах, впервые повстречавших слона. Один ощупал его ноги и сказал, что слон подобен колонне. Другой, которому под руку попался хвост, закричал, что слон похож на змею. Третий, ощупав бивни заключил о сходстве слона с буйволом.
Вернадский вряд ли сдержал улыбку, читая эту историю. Верно, даже самый тонкий анализ одной части не может дать представления о целом. Вызовет в воображении ложный образ. Надо уметь, исследуя часть, видеть целое.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
