– Может, выпьешь? – спросил меня Славик. Что мне показалось очень странным, потому что за мою уже весьма длительную историю пребывания в его студии мне никто и никогда не наливал. Считалось, что каждому свое. Кто-то работает, кто-то пьет. Причем не надо думать, что пьют те, кто хуже. У нас дело обстояло как раз наоборот. Никто не оспаривал существующий порядок. Не стоит менять то, что уже сложилось.
– Выпью, – с готовностью согласилась я. Помимо чисто медицинского эффекта, это было признание меня как члена коллектива, как творческую личность. Выпить – это удел одаренных, которым нужны силы для подпитки своего таланта.
– Вот и славненько, – крякнул от удовольствия Славик. – Понеслось.
– Угу, – кивнула я, размазав остатки слез по лицу. И дальше действительно понеслось. Мы обсудили особенности нашего шоу. На их обсуждение было израсходовано все сухое вино. Потом мы занялись проработкой перспектив. Армянский коньяк помог нам достигнуть консенсуса. А под водку, которую мы нашли в заначке звукооператоров, мы разработали примерный скелет еще пяти выпусков викторины. Мы были страшно довольны собой. Мы любили друг друга. Нам было хорошо вместе. Потом стало плохо. По отдельности.
– Как можно так опуститься? – вопрошала Светлана, когда я утром умоляла ее дать мне пива. – Ты же не пьешь!
– Я? Теперь пью. Меня повысили, – устало пояснила я и потянулась лбом к окну. Окно было единственным относительно прохладным предметом.
– Повысили? – не поняла подруга. Еще бы, куда там. Такое мог понять только тот, кто работал в нашей безумной команде. Самое смешное, что все, что мы вчера наплели в нашем пьяном бреду, было поднято из недр помойки, тщательно оценено, отсортировано и отдано мне на доработку. Как только я пришла в себя и смогла снова претендовать на звание человека в здравом рассудке. Оказалось, что мы каким-то неведомым образом создали немало свеженьких идей.
– О, а это вообще не про викторину, – показала я на несколько испещренных в хаотическом порядке листков бумаги. Что-то такое, что мы писали, когда состояние опьянения уже начинало смахивать на анабиоз.
– А про что? – полюбопытствовал Славик, с интересом заглядывая мне через плечо.
– Ты ничего не помнишь? – уточнила я.
– Не-а, – вежливо кивнул Славик. И спасибо ему на том, потому что помнить было в общем-то нечего. У меня остались только смутные воспоминания о позорном моменте, когда я, опрокидывая внутрь стопку за стопкой, лила крокодильи слезы о потерянной любви прямо на Гошкино плечо и взывала к Славику.
– Сделай что-нибудь, я не могу его видеть! – рыдала я.
– Не можешь? В чем тогда проблема? Ты же его и не видишь! – пьяно удивлялся он. Еще бы, разве может понять мужчина женщину. Да, я его не вижу. Но ведь могу! Мы работаем в одном здании, всякое может случиться. Столкнемся случайно, например. Совершенно случайно. А ну и что, что разные входы, этажи и секции. Могу я случайно оказаться на его этаже? Буду проходить мимо, например. Неизвестно, как долго я еще смогу держаться до того, как начну случайно околачиваться около его кабинета целыми днями.
– Я хочу, чтобы нас разделяли моря и леса. Раз моя бедная бабушка умерла, я уже не могу надеяться на ее помощь.
– Сочувствую, – поднял рюмку Гошка, явно намекая на готовность помянуть.
– Это было лет десять назад, – горестно делилась я. Никого это не смутило.
– Тогда выпьем стоя, – поддержал Гошку Славик. Мы выпили за бабушку. Потом выпили за здоровье живых. Потом за маму, за брата (чтобы он поскорее женился и перестал торчать в нашей квартире, критикуя гениальную сестру, то есть меня). За папу, и, наконец, за дедушку по папиной линии, за его героическое прошлое. Тут Гошку осенила идея, и он предложил мне снять фильм об этом самом прошлом.
– Зачем? – удивилась я.
– Ну, тогда ты будешь снимать по местам боевой славы.
– И? – покачивалась, как осина на ветру я.
– И тебе придется уехать на эти самые места этой боевой славы! Подальше от твоего женатого подонка.
– О! – кивнула я. – Только он не подонок.
– Не важно, – медленно помахал пальчиком Гошка. Потом мы пели «врагу не сдается наш гордый варяг» и писали идеи для съемок шокирующего документального фильма о моем дедуле.
– И о том, как его образ навсегда сломал жизнь его сыну, – предлагал эпатажник Славка.
– Папе? – удивлялась я.
– Ну, ты сама говорила, что папа всю жизнь стремится быть похожим на дедушку. Вдруг из-за этого он не стал великим ученым? Комплекс неполноценности – вот тема передачи, – невинными глазами (скошенными в разные стороны от количества выпитого) посмотрел на меня он. Вот результаты этого диалога я сейчас и держала в трясущихся (от похмелья) руках. Мятые листы с перечислением всех боевых побед деда, всех небоевых поражений отца. Между ними стояли стрелки, так мы пытались проследить папины комплексы. Например, связка «дедушка участвовал в сражении и победил» – «папа снова остался без звания», говорила о том, что именно этот дедушкин поход заранее породил в моем папе неудачника.
– Бред. Это можно выкинуть, – вяло и апатично отреагировал Славик, когда я предъявила ему результаты нашего пьяного труда.
– Я не спорю, бред, – покорно согласилась я. – Но у меня нет иного шанса уехать отсюда кроме как снять весь этот бред.
– Тогда у тебя нет ни единого шанса уехать отсюда! – отрезал Славик и поджег лист с режиссерскими находками. Потом он от него прикурил и бросил горящий листок в урну, а я пошла доделывать очередную серию викторины, от которой меня уже порядком тошнило, и думать о том, как бы и сегодня удержаться от того, чтобы начать валяться у Бориса в ногах.
– А что, есть такое желание? – с интересом смотрела на меня Света.
– О, да! – призналась я.
– Так ты, значит, в миллиметре от того, чтобы натворить глупостей! – констатировала она. Я не спорила.
– Но так я тоже больше не могу. Если я не смогу с ним помириться, мне придется объявлять голодовку около его кабинета. Из чувства протеста.
– Господи, что за глупости! Найди себе другого. Клин клином надо вышибать! – утверждала она.
– Не хочу я никого, – нудела я. – Хочу Бориса.
– Все хотят Бориса, а ты купи слона, – дразнилась Света.
– У меня все равно никого нет, – парировала я.
– Никого не быть не может, – отрицала она. – Значит, плохо присматривалась.
– Да что ты. И кого же я не заметила? – глумилась я, но, как выяснилось, зря. Оказалось, что если действительно хорошо покопаться, то можно и найти этот самый клин. Ничего невозможного.
– Петечка! – радостно восклицала я, раскрывая дверь своего дома перед в прошлом прыщавым однокурсником. Его кандидатура была однозначно одобрена в качестве клина по трем причинам.
