— Вы хотите послать ее на разведку?
— Вот именно.
— Дом номер семнадцать, аллея Вдов, правильно, муженек? — вскричала Сычиха, горя нетерпением. — Будь спокоен, у меня только один глаз, но видит он хорошо.
— Взгляните, взгляните на нее, молодой человек, ей не терпится побывать там.
— Если она ловко возьмется за дело, я скажу, что ваша мысль недурна.
— Оставь у себя зонтик, чертушка... Через полчаса я вернусь, и ты увидишь, на что я способна, — воскликнула Сычиха.
— Минутку, Хитруша, мы зайдем сперва в «Кровоточащее сердце», это в двух шагах отсюда. Если Хромуля там, ты возьмешь его с собой; он останется сторожить у двери дома, пока будешь внутри.
— Ты прав: он хитер как лиса, этот мальчишка: ему еще нет и десяти лет, а между тем он давеча...
По знаку Грамотея Сычиха прикусила язык.
— «Кровоточащее сердце», что за странное название для кабака? — спросил Родольф.
— Если название вам не по вкусу, пожалуйтесь кабатчику.
— А как его зовут?
— Кабатчика «Кровоточащего сердца»?
— Да.
— Не все ли вам равно? Ведь он-то не спрашивает имена своих посетителей.
— И все же?
— Зовите его, как вам будет угодно: Пьер, Тома, Кристоф, Барнабе, он откликается на все имена... Вот мы и пришли... И вовремя, так как вот-вот снова польет... Как шумит река, точно водопад! Увидите: еще два дня таких дождей, и вода поднимется выше арок моста.
— Вы говорите, что мы пришли... Где же, к черту, кабак? Я не вижу здесь ни одного дома!
— Конечно, потому что вы смотрите вокруг себя.
— А куда же мне смотреть, по-вашему?
— Себе под ноги.
— Под ноги?
— Да.
— Куда именно?
— Вот сюда... сюда... Видите крышу? Только не вздумайте ступить на нее.
Родольф и в самом деле не заметил одного из тех подземных кабаков, которые встречались еще несколько лет тому назад в разных местах Елисейских полей и, в частности, около Кур-ла-Рен.
Лестница, вырытая во влажной жирной земле, вела к некоему подобию обширного рва, к одной из отвесных граней которого прилепилась низкая грязная лачуга с потрескавшимися стенами; ее черепичная, замшелая крыша едва доходила до поверхности земли, где стоял Родольф; два-три сарая из трухлявых досок — погреб, сарай и крольчатник — дополняли этот вертеп.
Узенькая дорожка, шедшая по дну рва, вела от лестницы к двери дома; остальная территория была занята увитой зеленью беседкой с двумя рядами грубых, врытых в землю столов. От ветра заунывно скрипела видавшая виды жестяная вывеска; сквозь покрывавшую ее ржавчину можно было различить красное сердце, пронзенное стрелой. Вывеска покачивалась на стояке, прибитом над дверью этой пещеры, подлинного человеческого логова.
Густой, влажный туман присоединился к дождю... близилась ночь.
— Что вы скажете об этом отеле... молодой человек? — спросил Грамотей.
— Благодаря дождю, который льет уже две недели... здесь, верно, образовался пруд и можно заняться рыбной ловлей... Ну же, проходите.
— Минутку... надо узнать, здесь ли хозяин... Внимание.
И разбойник, с силой проводя языком по небу, издал странный крик, некое подобие гортанной барабанной дроби, гулкой и продолжительной, которую можно было бы изобразить следующим образом:
— Прррр!
Такой же крик донесся из глубины лачуги.
— Он дома, — сказал Грамотей. — Извините, молодой человек... Почет дамам, пропустим вперед Сычиху... Я следую за вами... Будьте осторожны... Здесь скользко...
Глава XVII.
«КРОВОТОЧАЩЕЕ СЕРДЦЕ»
Ответив на условный крик Грамотея, хозяин «Кровоточащего сердца» любезно вышел на порог своего заведения. Этот человек, которого Родольф напрасно разыскивал в Сите и об имени или, точнее, о прозвище которого еще не догадывался, был не кто иной, как Краснорукий. Кабатчику, тонкому, тщедушному, немощному человеку, можно было дать лет пятьдесят. В его физиономии было что-то кунье, крысиное; острый нос, скошенный подбородок, обтянутые кожей скулы, маленькие черные глазки, живые и пронзительные, придавали его лицу неподражаемое выражение хитрости, проницательности и ума. Старый белокурый или, точнее, желтый, как и желтушный цвет его лица, парик, надетый на макушку, оставлял открытыми седеющие сзади волосы. На кабатчике была куртка и длинный черноватый фартук: обычно такие фартуки носят приказчики виноторговцев.
Едва трое пришедших спустились с лестницы, как мальчик лет десяти, самое большее, рахитичный, хромой и кривобокий, подошел к Краснорукому, на которого был до того похож, что никто не усомнился бы, что он сын кабатчика.
У ребенка был отцовский проницательный и коварный взгляд, а лоб наполовину скрыт копной желтоватых волос, прямых, жестких, как конский волос. Коричневые штаны и серая блуза, стянутая кожаным ремнем, — такова была одежда Хромули, прозванного так из-за своего увечья; он стоял рядом с отцом на здоровой ноге, словно цапля на краю болота.
— Вот как раз и малыш, — сказал Грамотей. — Хитруша, время не ждет, приближается ночь... Надо все успеть засветло.
— Ты прав, муженек... я попрошу, чтобы отец отпустил со мной мальчугана.
— Здравствуй, старик, — сказал Краснорукий, обращаясь к Грамотею похожим на женский голоском, резким и пронзительным, — чем могу служить?
— Отпусти на четверть часа своего малыша, моя жена кое-что потеряла неподалеку отсюда... он поможет ей поискать...
Краснорукий многозначительно подмигнул Грамотею и сказал сыну:
— Хромуля... ты пойдешь вместе с дамой.
Уродливый мальчик подбежал, прихрамывая, к Сычихе и взял ее за руку.
— Что за прелестный ребятенок!.. Малыш как малыш! — сказала — Хитруша. — Так и тянется к тебе... Не то что Воровка, у этой побирушки вечно был такой вид, что ее вот-вот стошнит, стоило ей приблизиться ко мне.
— Ну же, поторапливайся, Хитруша... шире открывай глаз и действуй с оглядкой.
— Я не задержусь... Иди вперед, Хромуля! Одноглазая старуха и хромой мальчик поднялись по
скользкой лестнице.
— Хитруша, возьми зонтик, — крикнул разбойник.
— Он мне только помешает, муженек, — ответила старуха.
И она скрылась вместе с Хромулей в туманных сумерках, среди заунывного воя ветра, сотрясавшего на Елисейских полях черные голые ветви больших вязов.
— Давайте войдем, — сказал Родольф.
Пришлось нагнуться, чтобы пройти в дверь кабака, разделенного на две залы. В первой зале видишь стойку и потрепанный бильярд, во второй — столы и садовые стулья, некогда выкрашенные в зеленый цвет. Два узких окна слабо освещают обе комнаты, зеленоватые стены которых изъедены сыростью.
