Читаем без скачивания Хранитель Виртуальности - Владимир Гусев

Пока мы ехали в метро, совсем стемнело; зажглись, через один, фонари. Впрочем, это только считается, что через один. На самом деле некоторые давно или перегорели, или разбиты, и мне приходится довольно сильно напрягать орган зрения, чтобы не вляпаться в какую-нибудь мерзость. С тех пор как многие москвичи большую часть своего времени начали проводить в вирте, мэрия стала менее придирчива к электрикам и прочему персоналу, обеспечивающему жизнедеятельность города.

Когда я прохожу мимо скверика – единственного в микрорайоне чудом уцелевшего клочка зелени, – охранник резко сокращает дистанцию между нами.

Он что, заметил какую-то опасность?

Замедлив шаг, я оглядываюсь по сторонам. Нужно бы перейти на ИК-диапазон, но такую трансформацию органа зрения за две секунды не выполнишь, а через пять секунд это уже и не нужно будет делать. Потому как или сейчас выяснится, что тревога была ложной, или начнутся активные действия, и заниматься перестройкой станет просто некогда.

Однако не происходит ни того, ни другого. В меня просто стреляют, и лишь в самое последнее мгновение я успеваю среагировать и проделать в груди дырочку и выпустить из нее тонкую струйку темно-красного цвета. Впрочем, во избежание ненужных потерь жидкости струйка почти мгновенно иссякает.

Многократно отрепетированным движением я валюсь на грязный асфальт. Но упасть мне не дают: из кустов выскакивают двое, подхватывают мое реал-тело и затаскивают его в скверик, на крохотную лужайку, плотно огороженную со всех сторон живой изгородью. Меня бросают лицом вниз, поэтому я почти ничего не вижу. Только чьи-то заляпанные грязью башмаки иногда мелькают в до предела сузившемся поле зрения.

– Я же говорил, надо его серебряной пулей! – говорит один, и в голосе его чувствуется торжество.

– Этого мало. Против такой нечисти серебро бессильно, – почти шепчет другой.

Мне их разговор совершенно не нравится.

– Тогда почему он мертв?

– Прикидывается.

А это мне нравится еще меньше.

Мгновенно перевернувшись, я дергаю за ноги двоих, третьего достаю ногой. Все трое падают в покрытую росой траву, барахтаются, пытаясь встать.

Мне это удается быстрее.

Но один из них вновь стреляет, теперь уже три раза подряд.

Что делать: продолжать притворяться обывателем или сразу убить всех троих? А если хоть один убежит?

Я снова рушусь в траву, выделяю из дырочек на одежде еще несколько капель красной жидкости.

– Я же говорил! – почти кричит осторожный.

На мою голову обрушивается что-то тяжелое. Я не сразу соображаю, что именно, а сообразив, ужасаюсь.

Топор. Меня просто ударили по шее топором, а потом еще раз, и еще. Лупит третий, самый осторожный из всех. И делать что-либо уже поздно, потому что среагировать на первый удар я не успел. Связи в моем реал-теле нарушены, голова, только что отделенная от тела, уже ничего не соображает.

К счастью, она пока еще все слышит и даже немножко видит через не залитый красной жидкостью правый глаз.

– Вот так-то лучше, – говорит третий, странно шевельнув рукой, и я узнаю его. Это один из сатанистов, которые насиловали Клеопатру в клубе спиритуалистов. Тот же характерный жест поврежденной, видимо, руки; его виртело там, на Клубной, добросовестно воспроизвело этот жест.

Однако… Кажется, за меня принялись всерьез.

– А давайте мы на всякий случай его еще и четвертуем, – говорит парень с пистолетом в руках. На ствол пистолета навинчен глушитель.

– Давайте! – с энтузиазмом подхватывает осторожный. И немедленно начинает отчленять от моего реал-тела правую руку.

Зря я их не убил… А теперь мне при всем желании не удастся сделать это. Во всяком случае, в ближайшие минуты.

Капли моей крови, разлетаясь, попадают в основном на одежду убийц, но они не обращают на это внимания. Сопят, пыхтят, стараются. Словно не человека убивают, а свинью к Рождеству колют.

Я не успеваю реагировать на все удары – восприятие нарушено, – и мне становится больно. Тысячи моих клеток гибнут под ударами безжалостной стали. Впрочем, нет. Судя по тому, как блестит поднимаемое над головой убийцы лезвие топора, оно у них тоже серебряное.

Придурки.

– Ну, все? Теперь не оживет? – спрашивает парень, держащий пистолет. Моя голова смотрит на него немигающим глазом, но парень не обращает на зловещий взгляд никакого внимания.

– Хорошо бы останки еще и сжечь, – предлагает третий. – Чтобы не срослись, когда мы уйдем. Но на огонь могут прибежать копы.

– А давайте мы разбросаем руки-ноги и голову по разным мусорникам. Вряд ли одна голова, без ног, сможет дойти до туловища!

Шутка понравилась: убийцы смеются.

Забыли, видно, что хорошо смеется лишь последний. А этим последним обычно бываю я.

Мою голову и правую руку запихивают в один большой пакет, левую ногу и левую руку в другой, правую ногу в третий, туловище оставляют лежать на траве.

Мое «я», вслед за моим телом, дробится, мельчится, разбивается на четыре части – можно сказать, вдребезги.

И основное чувство, испытываемое каждым из них, – боль.

…Мой единственный открытый глаз ничего не видит. Голова трясется, ударяя по чьей-то спине. Слышен топот шагов – вначале трех человек, потом двух, наконец одного. Рядом, плотно прижатая к щеке и согнутая в локте, – ничего не соображающая правая рука…

…Стенки мешка давят на окровавленные конечности. Я ничего не вижу, ничего не слышу, лишь ощущаю, как два моих фрагмента колотят по чьей-то спине. Потом мешок поднимают, переваливают через край, бросают на что-то мягкое…

…Мрак, тишина, странная тряска… Кто я? Где я? Что со мной произошло?.. Кажется, меня куда-то несут. Куда? Зачем? Мне не дано это узнать. Я – лишь часть некогда единого целого. Лишь малая бездумная часть, погружающаяся в спасительную темноту забытья…

…Соединиться! Слиться воедино! Я и я – части единого целого! Мы должны быть вместе! Но в существующей форме это сделать невозможно… Что делать? Быть разделенным – невыносимо! Спасительное забытье избавляет меня и от боли, и от ужасного чувства разделейности…

Мрак. Дискомфорт, на который я не могу отреагировать привычным образом, потому что мне не хватает для этого мощи интеллекта. Я слишком мал! Я – просто скопище все еще живых клеток с едва выраженным самосознанием, но отчетливо помнящее, что когда-то было носителем мощного интеллекта, способным видеть, слышать, осязать, обонять, перемещаться в пространстве…

Совершенно инстинктивно я начинаю трансформу, и чувство дискомфорта уменьшается. Первое, что мне необходимо, это орган зрения. Ощутив всеми поверхностными клетками раздражающие факторы, я приспосабливаюсь к наиболее интенсивному излучению и скоро начинаю видеть, а самое главное, вспоминать и узнавать окружающее. Деревья, отчетливо наблюдаемые в лучах яркого источника… нет, двух, трех источников… кажется, эти солнца называются фонарями… Деревья поменьше, окружающие со всех сторон мое усеченное, лишенное конечностей туловище, инстинктивно превратившееся в вязкую лужу… Странное существо, приблизившееся ко мне и чего-то от меня хотящее…