короткой юбке, стоявшую у окна и словно бы дежурившую там денно и нощно, высматривая что-то. Или кого-то. На оголённом бедре женщины была перевязка. Кое-где бинты всё ещё были белыми, но в большей части перевязка имела тёмный красно-коричневый цвет. Не из стремления войти в квартиру, но из праздного любопытства я дёрнул дверную ручку. Дверь оказалась заперта. Ноздри мои напряглись, и, злорадно улыбнувшись уголками губ, я решил передать ублюдку свой последний привет. Я трижды и с силой постучал в дверь, и металлический звук эхом раскатился по всему подъезду. Лысый отвлёкся от узоров на обоях и посмотрел, как показалось, прямо в глазок, прямо на меня, стоявшего по другую сторону. Теряя на ходу свои внутренности, он неуклюже, на окоченевших прямых ногах зашагал в сторону двери так, словно на нём были не джинсы, а латный доспех. Я отпрянул от глазка, когда он прильнул к двери с той стороны. Женщина у окна тоже услышала стук, и последнее, что я увидел — это как она отвлеклась от своего бессрочного дозора и мёртвыми глазами посмотрела в сторону источника звука. Разворачиваясь и ступая на лестницу, я слышал позади себя стоны, перемежавшиеся с хрипом и животным рычанием. «Ублюдок получил своё», — подумал я и тут же стал сам себе отвратителен. Что со мной? Он же… Он ведь, по всей видимости, просто хотел помочь той женщине в короткой юбке обработать рану на ноге или укус, или что это было. Он не желал мне зла, когда уносил из моей квартиры тот треклятый ящик с медикаментами — он просто хотел спасти кого-то, кто был ему дорог, и ради кого он готов был сделать всё, что угодно. Ограбить, запугать, убить — всё равно, лишь бы попытаться спасти ту, которая, позже умерев, ожила и расправилась с ним. В этой трагедии я просто оказался декорацией, второстепенным персонажем, отделявшим его от спасения своей… кем бы она ему ни приходилась.
Преисполненный противоречивых мыслей, я поднялся в свою квартиру, закрыл за собой дверь и больше уже никогда не выходил за порог.
День 25
Несмотря на все попытки отрешиться от происходящего, дальнейшая жизнь всё так же виделась мне бессмысленной. Что теперь делать? Ради чего жить, выживать и стараться протянуть чуть дольше, чем уготовано судьбой? Ира по-прежнему не отвечала. Не отвечал никто из списка контактов в телефоне: ни родители, ни бабушки с дедушками, ни дяди с тётями, ни двоюродные братья с сёстрами, ни бывшие школьные приятели — никто. Все они были мертвы или были на полпути к этому. Весь город, страна, весь мир вымирал и угасал, расчищая дорогу новому порядку бытия, в котором главными были неупокоившиеся люди-призраки, бродившие по земле в поисках пищи. Скоро и животные начнут выходить из лесов. Интересно, будут ли мёртвые жрать и их? Станут ли падальщики новыми санитарами улиц, клюющими и поедающими гниющую плоть оживших мертвецов? Всё равно. Одно можно сказать наверняка: живым в этом мире больше нет места.
В лучших традициях мрачного средневековья я решил устроить себе пир во время пожирающей планету новой чумы. Я съел всё то скоропортящееся, что лежало в холодильнике, и что я принёс с собой из Радуги. Колбаса, сыр, конфеты и рулеты — всё в желудок, пока он не растянется и не заболит, пригрозившись лопнуть от следующего куска стейка! Вино к стейку было очень кстати. Не утруждаясь тем, чтобы налить его в бокал, я лакал его прямо из бутылки, стремясь как можно скорее опьянеть и надеясь нажраться вусмерть с одной бутылки. Когда она иссякла, я стал рыскать по шкафам в попытках отыскать где-нибудь заначку родительского спиртного. Нашёл я её в неожиданном месте — в шкафу с верхней одеждой в прихожей, вглубь которого до этого не заглядывал. Ничего восхитительного я там не обнаружил — только какие-то ягодные настойки на спирту. Но и это сойдёт, решил я: к чему привередничать? Сознание моё плыло, земля уходила из-под ног всё стремительнее, с каждым новым глотком. Я ощущал себя на борту вертолёта, вошедшего в штопор и терпящего крушение над океаном безвременья. Мир кружился — играл яркими хмельными красками и кружился. Я чувствовал себя плохо и одновременно — хорошо.
Когда уже вечером я допивал бутылку клюквенной водки, сидя на балконе, мне в голову пришла идея. Я открыл окна настежь и посмотрел вниз. Там, на земле, помимо мусора, который я же и выбросил туда два дня назад, была небольшая бетонная плита. Она блуждала перед моим пьяным взором, словно бы норовила куда-то улизнуть, и я не мог толком сфокусировать на ней свой взгляд. Зато мысли мои прочно уцепились за неё, родив шальную идею о том, чтобы прыгнуть и точнёхонько приземлиться на неё своей бестолковой головой и покончить со всем одним махом. Преисполненный не столько решимостью, сколько азартом, я попытался встать на оконную раму, чтобы проверить, дрогну ли я, оказавшись на самом краю бездны. Но взобраться на раму у меня попросту не получилось: то ли порыв ветра втолкнул меня обратно, то ли я сам оступился и рухнул на пол балкона — не знаю. Помню только, что после я решил оставить всю эту затею на потом. А сейчас — спать. Не на кровати в своей комнате, не на диване в гостиной, а прямо так, здесь, на полу. Вдруг удастся крепко простудиться, и даже переступать через инстинкт самосохранения не потребуется, чтобы раз и навсегда покончить со всем.
День 26
Наутро я нашёл себя распластавшимся на полу балкона. Голова болела. Тело ломило. Я прошёл в кухню, затем — в свою комнату, где нашёл рюкзак, а в рюкзаке — таблетки от головы. Приняв несколько, я лёг на кровать и проспал ещё несколько часов, прежде чем окончательно встать. Делать ничего не хотелось. Думать — тоже. Я решил провести этот день за компьютером и поиграть во что-нибудь, чтобы отвлечься и развлечься. Но включить компьютер я не смог. Не смог я включить и электрический чайник, в котором планировал подогреть воду для утреннего кофе. И свет ни в одной комнате не загорался, сколько бы я ни баловался с выключателем. Тогда-то я понял, что день тотального блэкаута, наконец, настал, и что атомная электростанция в соседнем городке на севере перешла в аварийный режим. Начался отсчёт дней, в лучшем случае — недель до ядерной катастрофы. Но кого сейчас удивишь этими катастрофами? Ожившие мертвецы, хаос, анархия и безвластие — на фоне всего
