Читаем без скачивания Мы отстаивали Севастополь - Евгений Жидилов

Изредка мы бываем в своем тылу, на Максимовой даче, которая считается нашим запасным командным пунктом. Здесь располагаются политотдел, строевая часть штаба, финансовая часть, медицинская служба бригады с лазаретом, офицерская столовая, клуб, типография газеты, авторота. В городе, на территории зенитного училища, остались лишь продовольственная и вещевая службы и всевозможные мастерские.

Как-то мне на наблюдательный пункт позвонил Ехлаков:

— Командир, что слышно на передовой?

— Ничего освоенного, потихоньку постреливаем.

— А ты знаешь, какие у нас пельмени будут на обед? Сам пробовал фарш — пальчики оближешь. Исключительные пельмени. Приезжай.

— Ладно, соблазнил. Приеду.

Мы с Федоровым направились к машине. Шофер Лукьянцев уже прогрел мотор.

— На Максимову дачу! — приказываю ему. — Комиссар звонил, говорит, пельмени сибирские к обеду готовятся.

— У нашего комиссара все сибирское: пельмени сибирские, песни сибирские, ухватки сибирские, — перечисляет Лукьянцев. И шутливо добавляет: — Правда, последнее время кое к чему и кавказскому склонность наблюдается.

Догадываюсь, на что намекает мичман. Холостяк Ехлаков часто заглядывается на Асю Гасанову.

Машина быстро домчала нас до Сапун-горы. По привычке обвожу взором наш фронт. Немцы молчат.

В столовой вестовой уже накрывает стол. Из кухни доносится аппетитный запах сибирских пельменей. Внезапно со стороны фронта послышались частые орудийные выстрелы. Начальник штаба Кольницкий докладывает по телефону, что против второго батальона капитана [163] Гегешидзе, на участке Итальянского кладбища, немцы перешли в наступление.

Выбегаем из столовой, садимся в машину. Лукьянцев на предельной скорости гонит к горе Гасфорта. Федоров, трясясь на заднем сиденье, ахает: позабыл захватить наши каски.

— Перестань, — останавливаю его причитания. — Может, уж и гору мы потеряли, а ты по каске плачешь. Смотри, какая там перепалка идет.

— Ты бы лучше по пельменям горевал, — ворчит Лукьянцев. — Так и не отведали мы их.

На горе Гасфорта вспыхивают огоньки разрывов, клубы черного дыма тянутся к небу.

Все отчетливее слышна ружейно-пулеметная стрельба. Останавливаемся у разрушенного хутора при повороте с Ялтинского шоссе на Чоргун. Мы с Федоровым бежим к высоте. Пока добираемся до окопов, бой стихает.

Гегешидзе, потный, возбужденный, докладывает, что в 13 часов немецкие батареи открыли огонь по нашему переднему краю. После короткой артиллерийской подготовки пехота противника бросилась на наши позиции. Командир шестой роты старший лейтенант Фирсов поднял свою роту в контратаку. Капитан Гегешидзе приказал открыть огонь минометной батарее, а затем включились в бой тяжелые минометы дивизиона Волошановича. Пока Фирсов и его бойцы отбивали натиск врага, Гегешидзе подвел из второго эшелона четвертую роту и ударил немцам во фланг. После жаркой стычки гитлеровцы отошли, оставив более пятидесяти трупов. Наш батальон потерял пять человек убитыми и десять ранеными. Погиб старший лейтенант Фирсов, отважный, волевой командир. В своей неизменной кубанке, подвижный, решительный, с острыми усиками на загорелом лице, он был очень похож на легендарного Чапаева. Краснофлотцы так и говорили о нем: «Наш Чапаев». Бойцы шестой роты и все мы тяжело переживаем эту утрату.

Я надолго теряю вкус к сибирским пельменям. Так и кажется, что, не будь их, проклятых, все сложилось бы иначе. Находясь на командном пункте, я бы своевременно принял меры. Тогда, возможно, и Фирсов остался бы жив.

Да, и в период затишья нужно быть начеку. Малейшая неосмотрительность чревата бедой. Фронт стабилизировался, [164] а бои идут. Гибнут люди. Мы похоронили героиню Севастопольской обороны пулеметчицу 25-й Чапаевской дивизии Нину Онилову, ласково прозванную бойцами Анкой, в честь прославленной пулеметчицы времен гражданской войны. Чуть позже севастопольцы со скорбью проводили в последний путь командующего авиацией флота Героя Советского Союза Н. А. Острякова и прибывшего из Москвы генерала авиации Коробкова. И многих других командиров, краснофлотцев и красноармейцев потеряли мы в эти дни так называемого затишья.

Все понимают, что впереди тяжелые испытания. И фронт, и город готовы ко всему. Севастополь помогает своим защитникам, чем может. Мы проверяем продукцию севастопольских заводов — минометы и мины к ним — непосредственно на переднем крае. Конструкторы и мастера приезжают к нам, и мы в их присутствии стреляем из изготовленного ими оружия по противнику. Впрочем, рабочие и на заводах трудятся под огнем, на станках, которые приходится восстанавливать после каждого обстрела. Не хватает инструмента, материалов. В таких условиях трудно рассчитывать на высокую точность изготовления. Но моряков не смущают некоторые недоделки. Если мина туго входит в ствол, вооружаются напильником и подгоняют ее тут же на огневой позиции, а если мина слишком свободно проваливается, то наматывают сальник из пакли. Мы заботимся только об одном: накопить побольше боеприпасов.

Излишняя запасливость чуть не подвела нас. Однажды в стороне от нашего участка послышался грохот. Мы и внимания особого на него не обратили, думали, что это нас не касается. Но вдруг доносят мне, что рвутся снаряды на нашем артиллерийском складе за французским кладбищем. Тотчас же едем туда. Оказалось, шальной вражеский снаряд поджег наш оклад. Пожар быстро потушили, боезапас вывезли, но раскрылась наша тайна. Дело в том, что этот склад мы прятали от всех. Наш предприимчивый начальник артснабжения капитан Авшович сумел раздобыть столько снарядов, что решил часть их припрятать про запас. Так и возник «нелегальный» склад за французским кладбищем.

Когда в штабе армии узнали, что у нас рвутся снаряды, были посланы представители для проверки. На месте [165] происшествия они обнаружили только обгорелые доски от ящиков и никаких следов боезапаса. Но генерала Петрова не проведешь. Он позвонил мне по телефону:

— Слушайте, что это у вас за «черная касса» образовалась?

Деваться некуда, признаюсь:

— Так точно, товарищ генерал, «черная касса» на «черный день».

— А совесть вас не мучит? Ведь знаете, что у ваших соседей не густо со снарядами.

Пришлось поделиться своим богатством с Горпищенко и Тараном. Когда матросы грузили на машины ящики с боезапасом, бедный Авшович чуть не плакал. Но долго унывать не в его характере. Тут же укатил в Севастополь. И мы не сомневались, что он опять облазит все артсклады в поисках снарядов.

Кончилась необычно холодная для Крыма зима, растаял снег. Мартовское солнце высушило склоны гор. Только в низинах, балках да оврагах еще сыро, и липкая тягучая грязь затрудняет движение и пешеходам, и транспорту. На сапоги налипает столько грязи, что их не поднять. Проезжей оставалась только шоссейная дорога Севастополь — Ялта. Чтобы добраться до КП на Федюхины высоты, приходится сворачивать с шоссе у Семякиных высот и пробираться полтора километра проселком. Этот участок просматривается противником, и стоит показаться здесь машине, как по ней тотчас же начинается стрельба. Дорога жуткая, даже наш «ЗИС-101» с трудом проходил по ней.

Ехлакову как-то понадобилось срочно попасть на командный пункт. Шофер Лукьянцев отговаривал его ехать, но комиссар был непреклонен.

До поворота с шоссе машина прошла хорошо, но в самой низине, у хутора перед Федюхиными высотами, забуксовала. Ревел мотор, шофер включал то переднюю, то заднюю передачу, но машина — ни туда ни сюда. Комиссар, опираясь на палку (он все еще прихрамывал после «дегустации» мин), пытался подталкивать ее, но ничего не получалось. Пока возились с машиной, противник открыл по ней артиллерийский огонь. Ехлаков и Лукьянцев, увлеченные вытаскиванием машины, заметили это, когда попали в «вилку» первых разрывов и очередной снаряд разорвался совсем рядом. Тогда они бросили [166] свой лимузин и побежали по грязи. На КП явились грязные, потные. Ехлаков делал отчаянные попытки улыбаться, но пунцовое от напряжения лицо выдавало, чего это ему стоит. Больная нога приносила комиссару невыносимые страдания. Мне не терпелось отругать его за ненужную браваду, но я сдержался.

К нашему удивлению и радости, машина уцелела. Вечером ее вытянули из трясины.

Автотранспорт застревает на раскисших дорогах. Выручают лошади. Почти все грузы мы теперь перевозим на них. Подарок Горпищенко, маленькая, но крепкая лошадка, выхоленная связным Федоровым, тоже работает на славу.

Пока немцы нам не особенно досаждают, каждому батальону и дивизиону поочередно представляется двухнедельный отдых в районе Максимовой дачи. Здесь они пополняются личным составом, производят ремонт вооружения и техники. Офицерский состав проходит боевую подготовку в бригадной школе. Начальник школы капитан Минчонок очень гордится своей должностью. Он всегда подтянут, тонкую талию туго перехватывает широкий офицерский ремень с портупеями, сапоги начищены до блеска. Минчонок отличается неумолимой требовательностью, не допускает малейшего отклонения от уставов, добивается от каждого слушателя школы безукоризненной строевой выправки. Иной офицер обижается: