Читаем без скачивания Мы отстаивали Севастополь - Евгений Жидилов

Мы хорошо сознавали, что преимущество у противника явное, но никакой растерянности среди нас не было. За семь месяцев обороны мы привыкли отбивать атаки превосходящего нас по количеству врага.

Наша бригада занимала прежние позиции — по высоте с Итальянским кладбищем (гора Гасфорта), Телеграфной горе, по высоте 154,7, а в глубине — все те же Федюхины высоты. На правом фланге в первом эшелоне — второй батальон Гегешидзе, в середине — пятый батальон Подчашинского и на левом фланге — четвертый батальон Родина.

Во втором эшелоне на Федюхиных высотах расположился первый батальон майора Запорощенко. Третий батальон капитана Рудь числится в резерве командующего армией и размещается на Куликовом поле на случай высадки противником десанта с моря или воздуха. Численность каждого батальона от 500 до 600 человек. Артиллерийский дивизион занял позиции на западных, а минометный — на восточных склонах Федюхиных высот. Всего в бригаде насчитывается около 4500 человек.

В конце мая наша спокойная жизнь кончилась. Начались почти беспрерывные огневые налеты. Прежде всего противник обрушил артиллерийские и авиационные удары по нашим вторым эшелонам, резервам и командным пунктам.

28 мая фашистская авиация подвергла «обработке» район Максимовой дачи. В это время я находился в помещении командного пункта. Расположенная в 200 метрах от нас зенитная батарея открыла огонь. Пришлось срочно покинуть командный пункт и зайти в ближайшие укрытия. Кое-кто использовал водопроводные и канализационные смотровые люки — в каждом из них могут спрятаться два человека. Некоторые залегли в канавах и воронках. Мы с полковым комиссаром Ищенко успели [176] укрыться в каптаже. Самолеты-бомбардировщики, а их было не менее десяти, сбросили 100-килограммовые фугасные бомбы на зенитную батарею и в расположение нашего командного пункта. Разрывы подняли густую пыль, и сразу невозможно было установить, куда упали бомбы.

Самолеты отбомбились и ушли на север. Мы выбежали из наших укрытий. В воротах разрушенного взрывом гаража увидели лежащего на земле человека. Его лицо покрыто слоем копоти и пыли. Безжизненно раскинуты руки. В этом черном полуживом человеке мы едва распознали воентехника 2 ранга Красноперова, начальника технической части бригады.

— Со мной все кончено, спасайте других, — тихо говорит он. Тут только мы замечаем, что у него раздроблены обе ноги. Срочно отправляем раненого в госпиталь. Через несколько минут Красноперов там скончался.

В другом углу разрушенного гаража находим труп изувеченного осколками комиссара автороты старшего политрука Земскова.

Оба погибших офицера, скромные трудолюбивые люди, пользовались большим уважением краснофлотцев. Красноперову шел пятый десяток. До войны он руководил в Ростове крупным автомобильным хозяйством. Земсков выглядел еще старше. Шоферы его так и звали — «наш батя», а Земсков называл их «сынками».

В сотне шагов от гаража поднимается густой бурый дым. Бежим туда. Здесь находился наш камбуз. Бомба угодила в него во время приготовления обеда. Все, кто был на камбузе, погибли. Понесла потери от этой бомбежки и наша медицинская служба; вблизи от землянки медпункта погибли военфельдшер Раиса Бабенко и санитар краснофлотец Миркус.

Вскоре фашисты повторили налет. На этот раз бомба попала в каптаж, где располагалась строевая часть штаба бригады. Всех находившихся там людей вместе с начальником строевой части капитаном Шелестом засыпало обрушившимся сводом, и спасти никого не удалось.

После двух бомбежек двухэтажное здание и другие пристройки нашего тылового командного пункта совершенно опустели. Люди ушли в землянки. Походные кухни, стоянки автомашин и склады отодвинулись в глубину Хомутовой балки, ближе к Севастополю. Здесь оборудовали [177] и медицинский пункт. Из Инкерманских пещер нашей санчасти пришлось уйти, так как теперь они оказались очень близко к переднему краю.

Анна Яковлевна Полисская и ее немногочисленные подчиненные оборудовали теперь медицинский пункт у истоков Хомутовой балки. В крутом берегу в мягком грунте они вырыли дыру диаметром в один метр, потом пещера расширялась. Выбрав грунт под плитой скалы, медики создали помещение площадью около двадцати квадратных метров. Ходить в нем можно было только согнувшись, чтобы не удариться головой о каменные выступы. На удобства рассчитывать не приходилось, да и не думали тогда мы о них. Заботились лишь о том, чтобы уберечь раненых от снарядов и бомб.

30 мая вечером начальник политотдела Ищенко пригласил меня в баню. Она, как и медицинский пункт, располагалась в Хомутовой балке. Баня чудом уцелела во время последних бомбежек и пока работала на полную мощность. Сотни наших бойцов каждый день приходили туда, смывали с себя окопную грязь и получали чистое белье, которое беспрерывно доставлялось из города. При бане существовала и парикмахерская.

Кто из нас тогда предполагал, что мы моемся и меняем белье на севастопольской земле последний раз, что не только сходить в баню, но и умываться вскоре будет некогда и нечем.

— После баньки неплохо было бы холодного кваску испить, — мечтал вслух Ищенко, — а еще лучше бы пива...

— Перестань дразнить. Сейчас стакан чаю и то не достать.

— Не отчаивайся. Пока у нас есть Будяков и Анна Яковлевна, у нас все будет. Пойдем в санчасть.

Но залезать в темную сырую нору не хотелось. Мы опустились на траву, еще не поблекшую от солнца и порохового дыма. Над головой, в ослепительно ярком небе, гудели самолеты. Где-то совсем поблизости слышались стрельба, взрывы. Но мы уже привыкли к этому шуму. Я лежал, закинув руки за голову. Ищенко сидел рядом и читал только что полученное письмо из Сухуми.

— Там идут сплошные дожди, а здесь жара и пыль, — ворчал Александр Митрофанович, сердито поглядывая на палящее солнце. [178]

— Здравствуйте, Евгений Иванович! — услышали мы вдруг знакомый голос.

Я приподнялся. У входа в пещеру стоит Кето Хомерики. Она улыбается своей ослепительной улыбкой. В одной руке у нее чайник, в другой — две эмалированные кружки.

Милая Кето! Ее задушевный взгляд, бодрый и спокойный голос всегда действовали на нас, как материнская ласка.

Когда я видел лицо этой грузинской девушки, почему-то всегда вспоминал «Кавказского пленника» Лермонтова. Вот и сейчас она стоит передо мной как та «черкешенка младая», только не с кувшином на плече, а с чайником, и, вместо белого платка, длинных панталон и туфель с загнутыми носками, одета она в солдатскую форму.

— Что вы так пристально смотрите на меня, Евгений Иванович? — смутилась Кето.

— Просто потому, что в вашем лице я вижу все то, чего нет здесь на фронте, — отвечаю я. — Завидую я Алеше Полякову.

Щеки девушки вспыхивают румянцем. Со старшим лейтенантом Алексеем Сергеевичем Поляковым, начальником штаба второго батальона, они хорошие друзья, но видеться им удается редко. Чтобы больше не смущать девушку, перевожу разговор на другую тему:

— Чем вы нас угостите, Кето?

— Надеюсь, вам понравится. — Она наливает нам в кружки красноватую жидкость, напоминающую по вкусу глинтвейн.

— Много еще у вас такого напитка, Кето? — спросил Ищенко.

— Вчера Павел Михайлович прислал бутыль. Сказал, что последняя.

— Не верьте ему, — махнул рукой Ищенко. — У него не одна бочка зарыта. Это такой жмот...

— Правильно он делает, — включается в разговор только что вышедшая из землянки Анна Яковлевна. — Виноградное вино для раненых заменяет многие лекарства и отсутствующие в пище витамины.

— За ваше здоровье, Анна Яковлевна, и нашего скупца Будякова! — Ищенко поднял кружку. [179]

Мы выпиваем разбавленное водой вино и отправляемся на передний край.

По дороге решили заглянуть на командный пункт нашего сектора, расположенный на северо-западном скате Сапун-горы, но на его месте видим лишь развороченную груду земли, в которой роются саперы. Они рассказывают нам, что час назад в командный пункт попала авиабомба. Несколько человек, находившиеся внутри блиндажа, похоронены заживо.

— Смотри, комиссар, — говорю я Ищенко, — немцы взялись за нас всерьез: наносят удары то по одному, то по другому командному пункту. Эдак они и до нас с тобой доберутся. Едем-ка скорее к себе.

Шофер Лукьянцев гонит наш черно-зеленый, разрисованный под крокодила «ЗИС» по проселку. Начинается дождь. Если не успеем вовремя проскочить этот проклятый участок дороги — завязнем в грязи. Говорю Ищенко:

— Вот ты поплакал, что сухо, — и дождь пошел. Попробуй-ка выплакать какой-нибудь мор на фашистов.

Ищенко и Лукьянцев смеются.

— Нет, — говорит Александр Митрофанович. — Давай-ка покрепче лупить их. Это вернее будет.

Когда мы прибыли на Федюхины высоты, начальник штаба Кольницкий прежде всего сообщил: