В Фонтенбло, ставшем во второй трети века одним из главных центров европейской культуры («новым Римом», как утверждают льстецы), Россо и Приматис демонстрируют маньеристский стиль. Коллекция картин, терпеливо собранных хозяином дворца, включает произведения Леонардо, Понтормо, Микеланджело, Бронзино, Тициана. Королевские агенты, дипломаты или художники, такие как Гийом дю Белле, Аретино и сам Приматиччо, скупают шедевры, ввезенные из-за Альп. Разместившись по распоряжению короля на левом берегу Сены напротив Лувра, надменный Челлини, скульптор, ювелир и медалист, создает на французской земле серию работ, из которых до наших дней сохранились золотая солонка и скульптура нимфы в Фонтенбло. Франциск активен и в библиотечных делах: за большие деньги французские послы в Риме и Венеции заказывают изготовление копий с греческих рукописей для короля Валуа. Библиотека в Фонтенбло, обогатившаяся в огромной мере за счет приобретений королевской четы, включает также коллекции, собранные ранее в Блуа, и книги, конфискованные у коннетабля Бурбона. Официальный издатель Робер Этьенн в 1539 году печатает произведения на греческом, латинском и древнееврейском языках. Монтень, произведения которого наполнены цитатами на древних языках, вряд ли был бы мыслим без предварительного «издательского меценатства» монарха. Начиная с 1530-1540 годов Королевский коллеж (сегодня — Коллеж де Франс), основанный королем, независимо от Сорбонны и в пику ей представляет грамотным слушателям целое созвездие дисциплин и кафедр. Здесь в творческой манере преподают греческий, древнееврейский, латинский языки, медицину, математику и космографию. Демонстрируется государственная воля вывести преподавание и научные исследования из-под контроля Университета, в котором еще доминирует Церковь. Это — начало секуляризации, одно из проявлений прогресса.
В области религии гуманизм Франциска и его сподвижников также основывается на италофилии, тональность которой на данном этапе характеризуется пропапскими чертами. Она не содержит ничего, что могло бы обидеть католиков во времена, когда и Папы, такие как Лев X и Климент VII, проявляют склонность к гуманизму…
В 1438 году, во времена Карла VII, буржская Прагматическая санкция, весьма галликанская по духу, предоставила епархиальному духовенству, и в частности каноникам, право избирать епископов (это не означало, конечно, что король отказывался от любого давления на религиозные учреждения, чтобы продвигать своих кандидатов на епископскую должность). Этот эдикт (по существу, антиримский) предписывал жесткие ограничения на переводы годовых отчислений в пользу Ватикана и другие действия (денежные платежи и судебные апелляции), которые в другие века свободно осуществлялись между французской Церковью и Вечным городом. Впрочем, и те и другие обменивались несколько преувеличенными обвинениями в разбазаривании государственных ресурсов золота и серебра. Естественно, этот кощунственный акт Карла VII в высшей степени раздражал Римскую курию. Впоследствии, при Людовике XI, эта Прагматическая санкция станет своего рода футбольным мячом в игре между Францией и Ватиканом: ее даровали или вновь отзывали, аннулировали или вновь вводили — все зависело от того, находились ли стрелки отношений между Ватиканом и Плесси-ле-Туром на отметке «ясно» или «облачно». После победы при Мариньяно Франциск решил расширить французское влияние в Италии и с этой целью стал заботиться о развитии отношений с Римом, не отказываясь тем не менее от использования (эффективного, но умеренного) своих прерогатив главы галликанской церкви в отношении ультрагалликанцев, каковыми являлись парижские парламентарии. И он решает раз и навсегда «перевернуть страницу» Прагматической санкции.
В соответствии с Болонским конкордатом (1516 г.), заключенным между Францией и Римом на волне блестящей победы при Мариньяно, капитулы каноников были окончательно лишены права принимать участие в избрании епископов. Это означало конец определенной «демократии» или по крайней мере церковной олигархии, даже если она и была лишь обманом зрения. Отныне епископов будет назначать король, а Папа — учреждать епископства. Основными жертвами этого правила станут наживавшиеся на старых порядках каноники и другие, рангом ниже епископа. Происходит, таким образом, дальнейшее усиление королевского централизма. Раньше король полуофициально распоряжался, а теперь официально назначает более сотни епископов, которые в решающей мере будут обязаны ему своим постом и крупными доходами. Ватикан также в 1516 году расширяет свое влияние: он обладает отныне правом голоса в создании епископств вопреки антипапскому «примиренчеству», которым похвалялась галликанская Церковь в конце Средних веков. Две державы — итало-римская и французская, таким образом, шагают вместе. Причем первая извлекает пользу (рикошетом) от корыстных уступок второй. Этот итало-французский континуум достаточно прочен. Трудно себе представить в этих условиях, что Франциск может последовать примеру Генриха VIII и разорвать «бесшовную мантию» римской Церкви. Действительно, зачем ссориться со Святым Престолом, которому королевство многим обязано и в отношении которого король ограничивается более или менее любезными французскими националистическими колкостями? И королевский галликанизм (не смешивать его с парламентским галликанизмом[84]), и Ватикан выигрывают от конкордата, заключенного в 1516 году в Болонье. В то же время другие течения остаются неудовлетворенными: ультрагалликанисты Парламента или Сорбонны, а также представители «французского примиренчества» хотели бы унизить Рим перед всеобщим или Национальным собором, а не только позабавить монарха Валуа. Таким образом, болонский эпизод наносит обиду ультрагалликанистам и «примиренцам». Цизальпино — трансальпийское соглашение — было заключено через голову Парламента и Сорбонны и в ущерб им. Франциск и его верный оруженосец канцлер Дюпра вынуждены были использовать все ресурсы давления, чтобы вынудить строптивую Сорбонну и Парламент, остававшийся сторонником Прагматической санкции, дать необходимую апробацию конкордату 1516 года, который фактически упразднял санкцию.
Оба парижских учреждения в конце концов проглотят пилюлю, сопроводив свое недоверчивое согласие секретными протоколами с изложением своих протестов. Чтобы покончить с этими проявлениями сопротивления, Франциск называет парламентариев «бандой сумасшедших» и угрожает забвением некоторым из них.
Но одно дело — заключить соглашение с Римом, а другое — вступить в борьбу с нарождающейся воинственной ересью. По этому вопросу позиция Франциска и его друзей совершенно четкая, она легко вытекает из предпосылок, которые мы упоминали выше: до тех пор, пока обновление в области духовного идет лишь путями гуманизма (даже протестантского), монарх позволяет это делать и даже поощряет. Но как только возникает явное инакомыслие, которое становится опасным, он начинает жестоко карать.
На этот раз протестантский гуманизм не может появиться только из Италии — она слишком клерикальна или понтификальна, — он появляется из Нидерландов — родины Яна Стандука. В конце XV века он развивал в Париже в коллеже Монтегю учение о Священном писании и о жизни отцов Церкви. Его усилия попадают на благоприятную почву, так как французское общество в последний век Валуа в действительности остается глубоко христианским и проявляет глубокое стремление к божественному.
Духовенство, среди которого есть, конечно, и зараженные абсентеизмом, прелаты и простые священники, сохраняет в целом преданность этим идеям. Инициативы по реформированию церковного института встречают, естественно, на начальном этапе положительный отклик, но в дальнейшем сталкиваются с резко враждебной реакцией. Попытки синтеза христианства и идей Возрождения встретили благоприятный отклик. Во времена Людовика XI Гийом Фише установил в подвалах Сорбонны немецкое типографское оборудование. Он использовал его для издания текстов античности и для того, чтобы сблизить идеи Платона и христианское видение «во имя общей концепции красоты». А Лефевр д'Этапль (умерший в возрасте 80 лет в 1536 г.) издает в экуменическом духе Аристотеля, псалмы и Святого Павла. Нидерландский гуманист Эразм становится в 1490-1500 годах великим европейцем, каковыми много позднее станут Вольтер, Гюго, Золя. Он публикует в 1516 году (год заключения конкордата в Болонье, поистине рубежный год) на основе греческого оригинала Новый завет, который в глазах людей, приверженных букве божественного слова, обесценивает древний латинский перевод Библии (Вульгату) Святого Жерома — гениальное произведение, но с большим количеством ошибок. Жером легко допускал двусмысленность. Эразм, который уже был образцом современного интеллектуала или определенного типа современных интеллектуалов, писал очень быстро, в темпе, согласовавшемся с методами и техникой печатания.
