насупился.
— Это почему?
— Да потому что есть мнение, будто обычные люди приходят в церковь, чтобы сделать лучше себя, а интеллигенты, чтобы сделать лучше церковь. Ладно, не обижайся, это я так, просто философствую…
Вот ведь сказанул! И что-то мне такая философия совсем не нравится. Я и сам понимаю, что мое теперешнее желание несколько отдает двуличностью, но вот так тыкать носом… Да и вообще… я ведь командиру не всю правду сказал. Просто у меня после «оси мира» и последующих рассказов того же Колычева о подобных занимательных случаях, в мозгах царит некоторое смятение. А когда часто сталкиваешься с мистикой, начинаешь смотреть на жизнь несколько по-другому. И если сам я свои взгляды на религию пока менять не собираюсь, то уж сыночка, на всякий случай, точно окрещу. Во всяком случае — лишним не будет. Прикуривающий в этот момент Колычев пыхнул дымом и отвлек меня от потусторонних и самокритичных мыслей, огорошив:
— Самое интересное то, что Иосиф Виссарионович, узнав о рождении твоего ребенка, высказал возможный сценарий развития событий. В нем он предположил, что в крестные ты вполне можешь позвать меня, а если принять во внимание твое непостижимое отношение к жизни, то не исключена возможность, что и его…
— Сталина???!! — Я чуть не брякнулся со стула. — Вы что, у меня столько наглости не наберется! И вообще…
— А что «вообще»? Иосиф Виссарионович тоже человек и ему было бы это очень приятно. Он бы, разумеется, отказал, по тем же причинам, что и я, но… — Тут командир прервался и, хлопнув себя по колену, подытожил: — Короче, предположив твое возможное решение, товарищ Сталин высказался в том смысле, что его можно будет неплохо обыграть, показав всему миру, что в СССР на деле, а не на словах, существует свобода совести. И тот факт, что полковник НКВД, дважды Герой Советского Союза, может свободно, без каких-либо последствий окрестить своего ребенка в церкви, широко, разумеется, освещаться не станет, но кому надо рот заткнет. Особенно если этот факт будет не единичный… Тогда на том же Западе вопли по поводу гонений на верующих сразу поутихнут.
Мля… я слушал Колычева, открыв рот, и поражался повышенной хитромудрости вождя. Ну надо же было так все просчитать! А когда услышал про Запад, то сразу заподозрил, что на том совещании наверняка присутствовал не менее хитрожопый Тверитин, который, пользуясь случаем, моментально захотел развернуть пиар-кампанию в рамках лозунга «Я другой такой страны не знаю…». Ну да, понятно: политика партии меняется, и люди, типа, должны это видеть воочию. Единственно…
— А почему вы сказали про «не единичный случай»? Что, уже очереди стали выстраиваться?
Нарком усмехнулся:
— Пока нет. Но, как мы поняли, вера в коммунистические идеалы ничуть не отменяет веры в Создателя. Это особенно хорошо на фронте стало заметно… Ты ведь не будешь этого отрицать?
— Конечно, не буду. Сам видел, как парторги крестятся. Что, кстати, совершенно не умаляло их авторитета среди солдат. Если, конечно, у человека был этот самый авторитет… А то когда в затишье верующих гнобят, а под обстрелом молитвы читают, это уже изрядным паскудством отдает…
— Вот именно. И так как есть решение РЕАЛЬНО предоставить людям свободу вероисповедания, то твой случай будет просто один из многих.
— Понятно… Только… — Я почесал затылок и продолжил: — Значит, вы даже просто так не придете?
Колычев вздохнул:
— Разумеется, нет. Никого из ОФИЦИАЛЬНЫХ лиц на подобных мероприятиях быть не должно. Причины я тебе уже озвучивал. — И, видя мою растерянность, продолжил: — Но ни Гусев, ни Пучков официальными лицами, занимающими важные государственные посты, не являются. Так что сам выбирай, кого из них в крестные позовешь.
— Серегу конечно! Леха до этого еще не дорос!
— Я так и думал. Ладно, считай — поговорили. А сейчас иди читай свое любовное послание, и через два часа чтобы все были в сборе!
— Есть!
Встав по стойке смирно, я только что не щелкнул каблуками и пошел выполнять распоряжение командира.
А потом было чтение письма, разглядывание фотографии с восхитительно пузатенькой, похожей на глобус на ножках Хелен (видно, фото до родов сделала), быстрый сбор мужиков и последовавшая за этим буря. Это когда ребята узнали причину сбора. В общем, конца этого дня я не помню. Да и остальные четыре пролетели как в тумане. Окончательно в себя я пришел, только когда сопровождающие самолет «яки», покачав на прощание крыльями, отвалили в сторону. А это значит — граница пересечена и лету осталось менее часа…
Глава 4
— Товарищ Лисов, здесь так не принято…
Я, глядя, как слегка обалдевшая продавщица заворачивает в станиоль и какие-то ленточки огромный букет роз, слегка наклонился к сопровождающему и спросил:
— Что именно — «не принято»?
— Дарить такие огромные букеты. Это считается неприличным.
— Да? К-хм… Ну и флаг им в руки. Пусть эти скопидомы дарят по одной розочке, а я своей любимой весь этот магазин скупил бы, но он в машину не поместится.
Панарин на это покачал головой, но я не обратил внимания на консульского зануду, расплатился и, схватив одуряюще пахнущие цветы, оповестил:
— Все. Вот теперь я готов.
Теперь я действительно был готов. А то Степан Панарин, который встретил меня в аэропорту, хотел сразу избавиться от обузы: отвезти московского гостя на улицу Маркгассе 18, где проживала Хелен Нахтигаль. Разумеется, не сразу с самолета, а после того как мы заехали в консульство, где я переговорил и с консулом, и с атташе по науке, оказавшимся моим коллегой. Консул тот только улыбался и, пожимая руку, говорил, что очень рад видеть и все такое прочее, зато коллега с «редкой» фамилией Иванов, отведя меня в свой кабинет, не меньше часа объяснял особенности и нюансы поведения в столице Швейцарии. Знал, что я и так заинструктирован до невозможности, но предпочел подстраховаться. В конце концов, пожимая мне на прощание руку, он сказал:
