Даже ушедшие на пенсию с моего профиля работы, должны помнить, что и здесь нет места слабостям, что есть норма в обычной, нормальной жизни, которая, может быть и заедает своей серостью и обычностью обывателя, но даже такая, недоступна мне.
Семьи
Примерно, в это же время года, в один из походов в ресторанчик, на этот раз это был китайский, произошёл казус, повлиявший на нашу жизнь, и одному Господу судить, каким образом.
Как всегда, устроившись после выбора столика, и заказав по меню понравившиеся блюда, я отправился мыть руки. Выходя из уборной, и довольно улыбаясь, в ответ посланному поцелую, подаренному моей, теперь уже, после приобретения недвижимости, счастливой спутницей, как вдруг воздух разорвался мощным криком моего имени, в уменьшительно-ласкательной форме: «Лёлик!».
Не успев повернуться и еле среагировав, я уже ловил стройную, черноокую, с длиннющими, по цвету такими же, как и у меня, волосами, девушку, впившуюся объятием, как львица в добычу. Вторая молния радости, смешанная с опасением неожиданности, пронзила меня, когда я понял, что это моя сестрёнка, от которой, как и от всех родственников, я скрывался уже лет пять, и которая меня давно похоронила. Обоюдному восторгу не было предела.
Как вдруг я, боковым зрением, заметил недобрый блеск глаз, ещё так недавно, излучавших любовь. Свирепое желание с гневным выражением лица, с изогнувшимся телом, «приготовленным для прыжка», в желании бороться с соперницей. Эта натянутая тетива, и скрученная пружина, ещё момент и…: «Малыш — это моя сестрёнка, познакомьтесь уже наконец-то!» — Светик была вдвойне поражена и вдвойне обрадована.
Впечатления, сменявшие одно другое, были бесконечны, и мы расстались, твёрдо обещав друг другу, больше не пропадать, что, в большей степени, конечно, касалось меня.
Наверняка, многих сестёр и братьев, как, впрочем, сестёр и сестёр, а так же братьев и братьев, объединяет не всегда одно и тоже, как и разъединяет. Но верно и однозначно следующее — генетически они навсегда родственники, а значит — самые близкие по крови, а вот друзья или враги — это уж как Господь положит.
Будучи маленьким, я мечтал о братике, и мои мысли в доказательство их материальности воплотились в сестрёнку. Думаю, виной было неполное понимание своих желаний и ещё что-то, чего я тогда не осознавал, ибо в свои 10 лет, а именно такова наша разница, был увлечён спортом и гонял мяч на Песчаных полях в составе СДЮШОР ЦСКА 1967 года рождения. Школа меня интересовала постольку поскольку, да и 704 спортивная не особенно этому способствовала, больше делая упор на свою специализацию, хотя, надо отдать должное — преподаватели там были превосходные.
К моменту появления сестрёнки на свет, как потом тту причину объяснила бабушка — семейный цербер, «строящая по стойке смирно» мать и недолюбливающая отца — для сохранения семьи. Я же уже позабыл о своем желании и пытался понять, зачем в семье нужен ещё один человек. Ответ появился быстро — для воспитания у меня качества ответственности. Я оказался быстро обучаемым, и уже через пару недель мог легко заменять для малышки и маму, и папу, впрочем, отец опять убыл в очередной город «Н-ск», спасать интересы Союза. Мы с мамой раньше ездили с ним, когда эти командировки были длительными. То Чита, то ближе — Тейково, то… то иногда я оставался с бабушкой, носившей звучное имя Манефа. Она увлекалась рыбалкой и в своё время была не только секретарём женского общества рыболовов — спортсменов г. Москвы, но и постоянным призёром и не только в женском коллективе.
Мужа, получившего перед самой смертью звание генерал-майора артиллерии, она потеряла ещё в конце 50-х, и «тащила» двух дочек — Элеонору и Татьяну, дав им и образование, и воспитание, и приличный достаток.
Обрастая связями в описываемое время, она уже занимала пост секретаря министра Нефтяного и химического машиностроения СССР и, пользуясь своими знакомствами умудрилась пробить двухкомнатную квартиру для молодой семьи своей дочери. Отец тогда учился в военной академии.
Когда я оставался на её попечении, то воспитание моё становилось не легче и не слаще, хотя её поморские пироги, рецепт которых знали только беломорцы, в основном с ягодами, капустой и рыбой, я любил, если не сказать, обожал.
Бабуля по натуре была не только диктатором, не терпевшим возражения, но и просветителем, а потому наша молодая семья, в которой я имел честь быть самым юным и, соответственно, самым любимым (конечно, до появления сестренки), но не переласканным, претерпевала постоянные вмешательства во внутренние дела, для меня зачастую оборачивающиеся благом.
Правда, до поры до времени. Оставаясь с бабушкой, я постоянно посещал во множестве музеи, концертные залы и театры. Разумеется, не были забыты и рыболовецкие базы, да и любые попавшиеся на пути наших прогулок водоёмы.
Мой наставник в своей дамской сумочке всегда имел запасец рыболовецких снастей и, как минимум, зимнюю мормышку. До сих пор с улыбкой вспоминаю прилично одетую, уже немолодую женщину, стоящую, скажем, у парапета Измайловского пруда, отстукивая 12 сантиметровыми каблучками какую-нибудь трель (а туфли с такими каблуками она носила лет до 70), в ожидании поклёвки. Мы менялись местами либо через равный промежуток времени, либо при частых атаках рыб, на вторую или третью поклевку, когда нужно было менять приманку.
Помнится, в московских водоёмах чаще попадались ерши и бычки, но всё равно больше клевали мужчины, и меня всегда мучили два вопроса: первый — чего они от нас хотят, второй — почему мне нужно называть бабушку мамой. Время всё разъяснило и расставило на свои места.
Светик была солнечным ребёнком, имея в своём распоряжении с самого рождения не только весёлый нрав и всегда улыбающуюся мордашку, но и светлые кудряшки, такие же, как и у меня в моём детстве — странно это утверждать и мне, и ей сейчас, будучи чистыми брюнетами.
Субботу — воскресенье я часто оставался приставленным к сестрёнке, пока родители проводили время в каких-нибудь гостях или подобных мероприятиях, зато до их отъезда был предоставлен себе больше обычного. Мне доверяли многое, и поход с коляской, разумеется, не пустой, а с грудным ребёнком, в поликлинику, и дальние прогулки, и купание и даже целые сутки один на один с этим неугомонным и не сидящим на месте существом. Ради обследования комнаты по недосмотру она могла грохнуться с дивана головой об пол и, уже начиная плакать, но обнаружив, что явно этим никто не озабочен, делала хитрую мину и продолжала прогулку на четвереньках, пока не научилась спускаться вперёд ногами.
Но стоило только охнуть, как вырывался град какофоний звуков, плавно переходящих в сирену, призывающих в следующий раз заблаговременно снимать с этой непонятной пока для неё мебели. Там же проявлялась требовательная двойственность, выражавшаяся в обязательном присутствии во время всех её путешествий на всякий случай — вдруг понадобишься, но таким образом, чтобы она никого не видела.
