Морена грубо затолкали в камеру пыток. Опустили на деревянную скамейку, на которую узников усаживали, перед тем как допросить в последний раз, а потом уже пытать в прямом смысле слова. Морен все отрицал, уповая на милость Божью.
— Тебя ждут шесть пыток, по три подряд, и так далее, — с сильным каталанским выговором заявил главный палач.
— После каждого этапа у тебя будет возможность во всем сознаться, в противном случае я приступлю к следующему этапу, — заметил в свою очередь Перро, пытаясь уловить в глазах осужденного малейшие признаки страха.
Первой пыткой для Ришара Морена были «сапоги». Они представляли собой своеобразные ящики с четырьмя отделениями каждый, куда ставили ноги осужденного, накрепко стягивая веревками. Перро услышал, как у несчастного фанатика трижды хрустнули лодыжки, но он ни разу не вскрикнул от боли. Вслед за тем бедолагу со стянутыми за спиной руками подвесили на веревке к балке под сводчатым потолком, на трехметровой высоте от пола. Пытка заключалась в том, чтобы несчастный какое-то время висел в воздухе, не доставая ногами до земли. Сначала его раз десять подтягивали вверх без добавленного груза, потом к ногам привязывали двадцать килограммов, а затем и все пятьдесят. Несмотря на то, что у него расчленились суставы и он не переставал кричать от боли, которую уже не в силах был терпеть, узник продолжал все отрицать. Напрасно после каждой серии пыток Перро задавал Морену одни и те же вопросы. Во время последней пытки в ход пошла дыба — деревянная установка в форме призмы на четырех стойках. Морена привязали к ней в сидячем положении, а концы пут прикрепили к домкрату: нажимая на него, осужденному постепенно выламывали конечности. С каждым нажатием на домкрат крики несчастного становились все более нестерпимыми.
— Да он сущий кремень, — сказал с некоторым восхищением главный палач, отвязывая от дыбы окровавленное тело узника, в конце концов потерявшего сознание. — Не часто доводилось мне видеть, чтобы люди выдерживали все пытки до конца, не проронив ни слова.
Пока палач укладывал на каменную скамью изуродованное тело Морена и снова надевал на него кандалы, Перро метался в ярости, оттого что не сумел выбить из узника ни единого признания. Выйдя из подземелья, он дал себе слово вернуться с подручными завтра чуть свет и во что бы то ни стало развязать чертову упрямцу язык.
* * *
Спустя некоторое время после того, как из подземелья убрались и палачи, а Морен стал мало-помалу приходить в себя, в камеру пыток осторожно прокрался человек в годах, закутанный в черный плащ.
— Крест Господень — все достоинство наше, — прошептал он несчастному на ухо.
— Господин, — проговорил Морен, тотчас узнав голос предводителя сектантов-заговорщиков, унизившего его в Мон-Луи месяц назад, попрекнув нерадивостью. — Любовь Господня помогла мне сохранить молчание, только смилуйтесь, спасите меня!
— Я затем и явился, сын мой, — сказал пришелец, наклонившись к лицу Морена. — Ты обманул наше доверие, когда, опережая ход событий, начал действовать по собственному почину, а потом, не знаю по какой причине, написал тот пасквиль. Потому мы решили пожертвовать тобой и выдали тебя. Но знай, твоя жизнь, равно как и моя, ничто в сравнении с общим нашим делом: оно превыше всех наших судеб. Бог дал тебе силы превозмочь боль и сохранить молчание. Так что будь спокоен. Он примет тебя в царствии своем.
С этими словами предводитель сектантов влил в рот Морену из склянки сильнейший яд, быстро положивший конец его мучениям.
— Крест Господень — все достоинство наше, — проговорил напоследок таинственный пришелец и, перекрестившись, так же скрытно покинул камеру пыток.
30
Венсен — понедельник 7 марта, семь часов вечера
Видя, как Кольбер выскользнул через приоткрытую дверь из покоев кардинала, толпа просителей, ожидавшая в передней и растянувшаяся длинной очередью до самой лестницы, кинулась прямиком к наперснику Мазарини.
Отталкивая ближнего локтями, каждый норовил вырваться из толчеи, протягивая руку с клочком бумаги, или четками, или медальоном в надежде, что Кольбер обратит на него внимание… Кольбер же с недобрым, презрительным видом взирал на толпу, от которой его ограждали трое лакеев, сдерживая натиск. Не обращая внимания на шум, Кольбер пытался разглядеть знакомые лица и среди них те, что могли ему скоро пригодиться.
— У меня грамота от самого кардинала! — вопил какой-то обливавшийся потом священник, потрясая пергаментом.
— Господин Кольбер!
— Мой сын…
— Посторонись!
Голоса слились в неописуемый гул, и тут острый взгляд Кольбера метнулся в другой конец комнаты. Жестом он указал стоявшим вдоль стен гвардейцам на трех дам, пытавшихся переступить порог передней. Негодование толпы возросло, когда гвардейцы начали оттеснять людей, освобождая проход новоприбывшим.
— По какому праву? — вознегодовал священник, пришедший хлопотать за самого себя.
— По праву родства, — пренебрежительно бросила Олимпия Манчини, откинув капюшон плаща.
Присмирев, просители перестали гомонить и сетовать и молча наблюдали, как три племянницы беспрепятственно прошли в заветную комнату. Вслед за ними захлопнулась дверь.
* * *
— Гортензия, Олимпия, Мария…
Кардинал, с влажными от слез глазами, протянул руки навстречу племянницам. Когда они подошли, он благословил их, перекрестив им лбы большим пальцем. Три девицы безмолвно преклонили колени у края его постели, а старик ласково гладил их склоненные головы, потом поднял их подбородки, чтобы последний раз «заглянуть в эти милые глаза».
— Мария, — простонал он, — как бы мне хотелось быть на твоей свадьбе и увидеть тебя в надежных руках достойного Колонны… Ах, голубки мои, как тяжело расставаться с теми, кого любишь… Вспоминайте чаще вашего старого дядюшку и помните: я хотел ближним моим только добра… Но почему вы молчите? — вдруг удивился умирающий.
Голос Олимпии, заговорившей первой, больше походил на лепет.
— Горе сомкнуло уста наши, дядюшка.
Мазарини отвел от племянниц взгляд, сдерживая слезы.
— И страх перед завтрашним днем, дядюшка. Кто защитит нас, кто обеспечит будущность нашу и семей наших, если вас не будет рядом? Вы были так добры, дядюшка… Кто без ваших щедрот даст будущее нашим детям, вашим отпрыскам?
Стоявший в стороне Кольбер стиснул зубы.
— Черт бы побрал вас с вашим отродьем! — процедил он сквозь плотно сжатые губы.
Между тем снаружи снова послышался громкий шум.
