Между тем снаружи снова послышался громкий шум.
— Никакого почтения! — уже во всеуслышание заметил Кольбер, радуясь возможности перейти на менее скользкую тему и таким образом пресечь ухищрения старшей из племянниц.
— Что там такое, Кольбер? — пролепетал Мазарини, обратив усталый взгляд на своего наперсника.
— Несомненно, посетители, им не терпится засвидетельствовать свое почтение вашему высокопреосвященству, — ответил Кольбер, направляясь к двери.
Мазарини помрачнел.
— Пускай лучше идут молиться во спасение моей души в церковь, а не ко мне во дворец, — проговорил он затухающим голосом.
Обращаясь к племянницам, кардинал сказал:
— Идите, голубки мои, и ничего не бойтесь. Я позаботился о том, чтобы ничто не омрачало ваше будущее. Кольбер тому свидетель.
Кольбер, держась за ручку двери, оглянулся и, не сказав ни слова, изобразил на лице улыбку в подтверждение слов кардинала.
Олимпия едва сдерживала гнев: она так и не успела попросить у дядюшки то, чего желала.
— Идите и не забывайте меня, — прошептал им напоследок Мазарини.
* * *
С улыбкой на губах Кольбер вернулся в опять опустевшую спальню.
— Шум больше не будет беспокоить ваше высокопреосвященство. Я велел выпроводить всех ходатаев, попросил их помолиться за ваше здоровье и объяснил, что своим искренним побуждением засвидетельствовать вам почтение они только утомят вас и затянут ваше выздоровление.
При этих словах Мазарини что-то проворчал и махнул рукой, понимая, что наперсник лукавит.
— Полноте, Кольбер, уж вам-то не пристало так говорить. Неужели среди них не нашлось никого, с кем мне было бы не в тягость повидаться?
Кольбер отрицательно покачал головой.
В порыве душевного подъема Мазарини приподнялся в постели, опершись дрожащими, мертвенно-бледными руками на пурпурное покрывало.
— А как же Пронская обитель, Кольбер? Неужели мы о ней забыли?
— Не беспокойтесь, ваше высокопреосвященство, все в порядке.
На изможденном лице кардинала мелькнула тень.
— А похищенные бумаги, Кольбер?
— Увы, ваше высокопреосвященство, мы арестовали одного из налетчиков, но ничего не нашли ни при нем, ни у него дома, а сам он упорно молчит. Сейчас этим делом вплотную занимается Перро.
Мазарини покачал головой и откинулся на подушки.
— Мы вышли на верный след, даже на два, и скоро, надеюсь, достигнем цели, — заверил его Кольбер.
— У меня почти не осталось времени, — проговорил Мазарини.
Открылась дверь, и в спальню вошел камердинер кардинала. Подойдя к Кольберу, он что-то шепнул ему на ухо. Лицо Кольбера на мгновение помрачнело, он отрицательно покачал головой и отослал лакея — тот, уходя, молча поклонился.
Когда дверь закрылась, Мазарини вопросительно поднял бровь.
— Очередной посетитель, ваше высокопреосвященство, настаивает, чтобы вы его приняли.
Бровь у Мазарини не опускалась.
— Суперинтендант Фуке, ваше высокопреосвященство. Я велел передать, что вы отдыхаете.
Кардинал не шелохнулся.
* * *
В наступившей тишине Кольбер неспешно подошел к окну и отодвинул гардину, затенявшую спальню. Луч солнца пронзил полумрак, осветив безучастное лицо умирающего.
— Год, — прошептал Кольбер, — целый год…
Он вспомнил свои беспрерывные стычки с суперинтендантом год тому назад и последнюю попытку кардинала примирить противников. Вспомнил он и то, как ему часами приходилось выслушивать упреки Фуке, задабривать его, говорить любезности — словом, гнуть спину перед этой «белкой», обращавшейся с ним, как с каким-нибудь служкой. Суперинтендант то и дело намекал на ужа, изображенного на гербе Кольбера, и подвергал сомнению истинное благородство его шотландских предков… Гнев вскипал в нем все сильнее, по мере того как Кольбер вспоминал оскорбительные слова. Целый год унижений, прямых обвинений и хулы, когда ему приходилось о чем-то докладывать его превосходительству… Закрыв глаза, Кольбер прогнал ненавистные воспоминания. «Время горечи и долготерпения заканчивается», — подумал он.
Когда он открыл глаза, Фуке быстрым шагом спускался по ступеням парадной лестницы.
Человечек в черном наблюдал, как выдворенный суперинтендант одиноко шел через сад к своему дому, и лицо его все ярче озарялось улыбкой.
31
Сен-Манде — вторник 8 марта, четыре часа пополудни
Франсуа д'Орбэ побледнел, увидев юношу, входившего в большую галерею. Облик, черты лица, осанка показались ему до того знакомыми, что он не поверил своим глазам. Однако этого юношу он определенно не знал. Как и большинство других посетителей, новоприбывший стал ждать аудиенции у суперинтенданта финансов. Удивившись неожиданной встрече, д'Орбэ поспешил отрекомендоваться.
— Я Франсуа д'Орбэ, архитектор замка Во-ле-Виконт, — сказал он и улыбнулся.
— Рад знакомству, господин архитектор. Я восхищаюсь нашим талантом. А я, — ответил юноша, — личный секретарь господина Мольера.
Дальнейший разговор Франсуа д'Орбэ повел осторожно, стараясь больше разузнать о собеседнике. Однако события последних дней насторожили Габриеля, принуждая его быть сдержанным. Ему удалось сохранить учтивость, не сказав о себе ничего лишнего.
— Господин д'Орбэ, — серьезным и торжественным тоном вызвал дворецкий, которому было поручено препроводить архитектора в кабинет Фуке.
— Меня вынуждают оставить вас, господин секретарь, — сказал д'Орбэ, решив поскорее дознаться, кто же такой этот мальчик.
Когда архитектор ушел, Габриель принялся любоваться убранством зала. Он долго разглядывал знаменитые саркофаги, поразившие его во время недавнего посещения, когда он был здесь с Мольером. Добиться приема у Никола Фуке и поговорить с ним с глазу на глаз Габриеля убедила Луиза. После того как его пытались схватить, он тоже подумал, что высокое покровительство не помешает, и решил рассказать о своих злоключениях какому-нибудь вельможе, который смог бы его защитить. Габриель восхищался суперинтендантом. Предлогом к тому, чтобы испросить аудиенции, стали кое-какие счета по театральным расходам, требовавшие подписи министра. Габриель не знал, насколько откровенным можно быть с Фуке, хотя вполне ему доверял.
Спустя час дворецкий вызвал юного комедианта. Габриель встал, радуясь, что может двигаться после продолжительного ожидания, и следом за дворецким двинулся по длинным коридорам богатого дома. По пути Габриель рассматривал лепные украшения Пьетро Сасси, придававшие великолепие потолкам, а перед картиной «Давид и Вирсавия» кисти Воронеже, висевшей в углу одного из коридоров, он и вовсе застыл и изумлении. У дверей кабинета Габриель почувствовал легкую тревогу. «Как он воспримет мои признания?» — подумал юноша, представив себе суть предстоявшей беседы.
