Читаем без скачивания Маскавская Мекка - Андрей Волос

И безнадежно махнула рукой, отворачиваясь.

— Господа, внимание! — сказал старик. — Передохнули? Продолжим.

В такт его словам экран идеоскопа волновался и вспыхивал.

— А-а-а-а-а!.. — нестройно отозвался зал.

— Я предлагаю следующую тему… — Старик распахнул объятия и негромко выкрикнул: — Счастье!

Зал загомонил.

— Счастье? — недовольно переспросила красавица в паутинке. — Ну странный какой-то. То «жизнь», то «счастье». Опять ничего не выйдет.

— Да ладно тебе, — примирительно сказал кавалер.

— Да, вот именно: счастье! — повторил старик. Сунув руки в карманы тесных джинсов, он прошелся по блестящему подиуму, по-блатному поигрывая плечами кургузого пиджачка. — Я вижу, кое-кто недоумевает… Но, господа, это же гораздо интереснее… не правда ли? Кой толк воображать вещи простые? Я уверен, что закажи я вам… ну, допустим, огурец… а? Ведь не было бы никаких проблем, верно? Вылупился бы немедленно!

— Соленый? — крикнул кто-то из дальнего угла явно нетрезвым голосом и зареготал.

— А что, недурная мысль, — заметил господин в смокинге. — Счастье. Хм. Довольно любопытно…

— Счастье! — фыркнула дама. — Что за глупость? Счастье! Да как я могу вообразить счастье, если знать не знаю, что это такое! Откуда мне знать, что такое счастье?

Предложение насчет «счастья» оживило не только эту пару. Все присутствующие активно переговаривались.

— Ничего себе, — возмутился господин в смокинге. Было похоже, что последняя фраза задела его всерьез. — Это ты-то не знаешь? Что же тогда другие?

— При чем тут другие? Другие вон как живут… а я? Ты глаза-то разуй, дусик.

— Катается как сыр в масле — и все туда же, — раздраженно сказал он. Не знает, что такое счастье. Побойся бога! Да если б не я, ты бы…

— Катает он меня! Копейки лишней не выпросишь! Из-за каждой сотни унижаться! Из-за каждой тряпки!.. — Сердито топнула ножкой в золоченом башмаке и крикнула: — Цезарь, давайте другое! Слышите? Давайте как в прошлый раз, попроще!

— Это кто там? — удивился Цезарь Топоруков, всматриваясь в зал. Вероника, это вы там буяните? Да ладно вам, киска. Нет, нет. Решено. Попытка не пытка. Главное в этом деле — сосредоточенность. Начинаем. Итак — счастье. Прошу вас, господа!

Идеоскоп полыхнул, колыхаясь над головами пульсирующим сгустком пунцового света.

Найденов вернул дугу на место. Контактеры были теплыми. Счастье? И правда, странная тема — счастье. Что такое счастье? Разве можно вообразить счастье? Нет, не представишь. Вообще, что они тянут с этим идеоскопом… уже сорок минут идеоскоп да идеоскоп, а когда же лотерея? Игрушка, конечно, интересная, ничего не скажешь… Гриневецкий ставил перед собой задачу создать прибор для нужд психиатрии, позволяющий визуализировать образы, возникающие в мозгу пациента. Идеоскоп принес ему Нобелевку. А само устройство по мере усовершенствования пошло в народ — стало использоваться в качестве средства развлечения. Желающие надевают контактеры. В объемном экране появляется изображение. Если участники сеанса думают о разном, наблюдается цветовой хаос. Если стремятся вообразить одно и то же возникает интегральное изображение воображаемого. Огурец — так огурец: как сумма наших представлений об огурцах. Счастье — так счастье. Понятно, что огурец было бы проще. А счастье?.. счастье… как его представить?

Почему-то он увидел лицо Насти… оно проплыло перед глазами… поплыло, исчезло… Возник теплый розовый туман, в котором быстро растворялось все сущее… обволакивающее желе небытия… Да, да, было бы хорошо не быть… быть слишком тяжело… В сущности, жить нету сил, а умирать страшно… а если оставаться живым, то как тогда не существовать? Ведь ты уже есть — и что теперь делать?.. Желе мучительно трепетало, сгущаясь, твердея… и вот опять лицо Насти, возмущенные, суженные гневом глаза… Счастье? Фр-р-р-р-р!.. — камнепад какой-то осколочной ерунды… мусор… хлам… все не то!

Он взглянул на экран идеоскопа — там колыхалось нечто бесформенное, зеленовато-серое, кое-где украшенное золотыми крапинами.

— Пошло, пошло! — хрипло крикнул старик. — Вместе, вместе!..

Найденов зажмурился, ища в мозгу представление о счастье. Тепло… ласковые пальцы… покой… Вот всплыло: скамья у обрыва… солнце из-за деревьев, вызолоченных первыми приступами смерти… вода тоже была золотой, темно-синей, бронзовой, тяжелой… Настя что-то сказала, поворачивая голову… блик скользнул по щеке… и он понял вдруг, насколько она… его ударило ощущение, что… и никогда, никогда не…

Он пытался вообразить счастье, но почему-то понимал лишь, сколь коротка жизнь, сколь необозрима вечность. Счастье? Нет, он видел другое. Гадючье тело реки цепенело, вжимаясь брюхом в илистое дно… Странное радостное отчаяние охватило душу. О, какая безнадежность! Во мраке и лютом холоде мы летим всегда — мертвые, безгласные камни. Космос не знает пределов — нет пределов тьме и смерти, нет границ времени. Ничто не имеет значения — ничто, кроме единственного мига. Всего лишь однажды, стремительно и мертво пролетая мимо, мы просыпаемся — на одно краткое мгновение, на краткое мгновение своей ненужной жизни, — и жадно смотрим друг другу в глаза. Зачем? Мы никогда не вспомним друг о друге, наши очи мертвы, они погасли и больше не зажгутся, но этот миг был, был! — мы сидели на скамье над рекой, и она смеялась, и солнце золотило волосы!..

Найденов открыл глаза.

Больше всего… да, больше всего на свете ему хотелось бы заслонить ее от несчастья… Это счастье?.. Да, счастье… Если нельзя избавить от… Неважно… Но если ужас, то пусть хотя бы ужас подступающей вечности… а не кошмар вечной сиюминутности… не темные бездны быта… не бездонные пропасти гречневой каши…

Трехмерный экран был похож на глубокую зеленоватую воду. Вода волновалась. Золотые крупицы плясали в ее свивающихся струях.

Женщина в паутинке, прижав ладонями контактеры к вискам и мерно раскачиваясь, впивалась взглядом в клокочущее жерло идеоскопа. Выражение напряженной мольбы делало ее вдохновенное лицо пугающе красивым. Спутник хмурился, морщил лоб, закусывал губу, кряхтел и тоже не отрывался от экрана. Салатная вода бурлила и скручивалась в воронки. Золотые крупицы мерцали, танцуя в глубине.

…ведь он все делал для… этого было мало… его вина, его… значит, нужно иначе… если он не в состоянии заработать… он мог бы, но… забыть обо всем, отдаться в рабство… а билет кисмет-лотереи должен принести ему тысяч триста… двести… да хоть бы даже и сто… именно для этого он и здесь… для этого он и стоит в толпе, глядя в экран… скоро начнется лотерея… он должен выиграть… он должен! Выиграть! — господи, какое это будет счастье! Пусть сто тысяч!.. а лучше бы триста!..

Сияние идеоскопа меркло. Так пламя гаснущего костра оставляет после себя переливающиеся угли.

Угли были золотыми и зелеными.

Найденов смотрел в экран, облизывая пересохшие губы.

Изображение неумолимо прояснялось.

Послышался шелест, похожий на тот, когда ветер задевает лишь самые верхушки деревьев.

— А-а-а-а-ах-х-х-х!..

Вода черствела и превращалась в листву… да, в листву… нет, не в листву, во что-то более прямоугольное… и крупицы золота тоже менялись… круглели… на них проступали буквы… цифры… какие-то профили…

Деньги!

Нежно мерцая, над их головами висела груда банкнот вперемешку с кругляшами монет.

— А-а-а-а-ах! — снова прокатилось по залу.

Женщина в паутинке негромко вскрикнула.

Справа от подиума кто-то завыл — протяжно, по-песьи.

— Ага! — ликующе воскликнул Топоруков, хлестко ударив кулаком правой руки в ладонь левой. — Получилось!.. Получилось, господа!

Вой повторился: на этот раз тон был выше, а интонация — отчаянней.

— Ну-ка, тихо там! — прикрикнул он. — Вы чего, господа? Екатерина Семеновна, что вы? Эй, кто-нибудь! Успокойте госпожу Галушко!

Заголосил еще кто-то, и еще. Голоса противно реверберировали. Женщина в паутинке прижала ладони к щекам и всхлипнула.

— Не могу, не могу! — твердила она побелевшими губами. — Ой, не могу, не могу! Ой, да за что же мне несчастье-то такое!

— Спокойно, господа, спокойно! — повторял Цезарь Самуилович, поворачиваясь то вправо, то влево и производя руками успокоительные пассы. Тихо, господа, тихо! Не волнуйтесь! Успех грандиозен. Но я вижу, что победа коллективного разума сильно ударила по вашим нервам… я понимаю. Ликвидируем сей образец единодушия, господа, — предложил он, приятно склабясь. — Чтоб не раздражал. Вы не против?

Он сделал знак и экран погас.

Рыдания постепенно стихали.

— Как это ужасно, господи, — шептала женщина в паутинке. — Боже мой, как страшно!

Похоже, она не могла прийти в себя: взгляд блуждал по сторонам, но ничто не могло заслонить ошеломительной картины, стоящей перед ее мысленным взором.