он сам остаётся тем, чем он всегда был и будет – несчастным негодяем». Байрона он любил, но такой взгляд на человека, хотя бы он был высказан и Байроном, Иван Николаевич презирал. Нет, человек, всякий человек, стоил того, чтобы за него побороться и сделать его завтра получше, чем он был сегодня. Но в своих разговорах они, разумеется, касались не Байрона, а специфики той работы, которую вёл в настоящее время Евдокимов и которую до самого недавнего времени вел Пронин.
– Конечно, наша работа – очень опасная работа, – говорил Пронин. – Настоящему разведчику, который умеет смотреть опасности прямо в лицо, всегда грозят пуля, яд ими нож, но всё-таки самая главная для нас опасность заключается не в этом. Евдокимов ничего не говорил, только вопросительно глядел на Пронина.
– Знаете, какая опасность грозит вам, Дмитрий Степанович? – спрашивал Пронин и тут же отвечал: – Опасность стать чиновником. Больше всего на свете опасайтесь превратиться в ведомственного чиновника. Наш аппарат, по существу – военный аппарат, он весь основан на субординации и должен быть основан на субординации, будьте отменно дисциплинированны, выполняйте приказы начальства, но никогда не забывайте о том, что вы – коммунист Неизменно помните, что помимо непосредственных начальников у вас есть более высокое и более близкое вам начальство. Это наша партия.
Пронин сам на себя раздражался за излишнюю сентиментальность, но когда он говорил о партии, он всегда начинал волноваться, – как-никак с нею была связана и ей же отдана вся жизнь, это было как раз то, что никогда не позволяло ему утратить веру в человека.
– Знаете, Дмитрий Степанович, – рассказывал о себе Пронин, – я бы мог нацепить себе на грудь гораздо больше орденских планок и уволился бы со службы не майором, а по меньшей мере, генерал – майором, но тогда я не имел бы права носить то, – он похлопал себя ладонью по груди слева, там, где находился внутренний карман пиджака, – То, что уравнивает меня с вами, с Хрущёвым, с Ворошиловым, даже с Лениным, для меня это главнее всего.
Евдокимов чуть отодвинулся на своём стуле от стола, точно хотел получше рассмотреть Пронина.
– Поэтому – то вы и не захотели остаться после войны в органах? – задумчиво спросил Евдокимов. – Знаете, в то, что рассказывают иногда о наших органах, верится как-то с трудом. Ведь были же там честные коммунисты?
– Да, поэтому, – сказал Пронин. – Именно поэтому. Да, там были честные коммунисты. Вы задаете очень трудный вопрос. Но приказ есть приказ, и, если вы видите, что этот приказ направлен против того, чему вы служите, что вы должны сделать? Обратиться к вышестоящему начальнику? Пронин выступает против Берия? Смешно! Обратиться к Сталину? Допустим даже, что я сумел бы дойти до Сталина. Он бы мне не поверил. Наивно воображать, что Сталин знал обо всём, что творилось в органах. Но Берия он доверял, конечно, полностью. Обратиться к Сталину, это значило бы всё равно, что прыгнуть с десятого этажа на мостовую, это было равносильно самоубийству. Иногда лучшее, что можно сделать, это выждать. Были ли в органах честные коммунисты? Несомненно. По роду своей работы я очень хорошо видел, что именно против честных коммунистов и направлен удар нашего начальства. Видели это, конечно, не все, да и не все могли видеть. Выполнять приказы, вред которых был мне очевиден, я не хотел. Я ушёл на партийную работу, то есть туда, где в меру своих сил мог противодействовать выполнению этих приказов. А когда появилась возможность исправлять вред, нанесённый этими приказами, я стал это делать.
– Но неужели было так плохо? – спросил Евдокимов. – Когда я слышу об органах только плохое, мне не верится…
– И не верьте, – сказал Пронин. – Плохого было много, но не всё было плохо. Были злоупотребления, были несправедливости, были беззакония, но ведь были и вредители, и шпионы, и диверсанты, на самом деле были, с ними шла борьба, не на жизнь, и если бы не было этой борьбы, может быть, не было бы советского государства. Были Берия и Ежов, но были Дзержинский и Менжинский. И очень хорошо, что вам не верится, если не верится в беззакония, значит, вы не будете их допускать. Беззакония тогда и начались в органах, когда их руководители попытались выйти из-под влияния партии. Чуждые элементы примазывались и будут пытаться примазываться к карательным Против этого есть самокритика, разведка подлежит такой же критике, как и всё остальное.
– Получается, вы до некоторой степени оправдываете органы? – спросил, улыбаясь, Евдокимов.
– Они не нуждаются в оправдании, – возразил Пронин. – Ошибки исправляются, но нельзя же бесконечно плакать и носиться с ними. Конечно, кое – кто был бы рад вместе с водой выплеснуть и ребёнка и вообще ликвидировать органы, только вряд ли это принесло бы пользу нашему народу. Сейчас органам наибольшая опасность грозит, пожалуй, от того, чему всегда противодействовали Ленин и Дзержинский. В окостенении аппарата, в чиновничьей самоуспокоенности. Нет ничего легче, как заранее расставить всех по полочкам, взять всех под подозрение, составить на всех досье и неукоснительно выполнять свои чиновничьи обязанности: подозревать, сажать, судить, карать, по плану, по графику, чтобы недаром есть свой хлеб…
– Наш труд стране ещё долго будет необходим?
Иван Николаевич покачал головой.
– Ах, как бы я хотел, чтобы у нас было побольше безработных прокуроров и следователей! – воскликнул он. – Я постоянно приравниваю работу чекистов к работе врачей. Чем меньше у них работы, тем благополучнее, значит, идут у них дела. Взять хотя бы наш район. Врачи во что бы то ни стало стремятся набить больницы больными, а ведь если больница, обслуживающая определённый участок, пустует, значит, на участке хорошо поставлена профилактическая работа. О работе врачей надо судить не по оборачиваемости койко-дней в больницах, а по количеству больных на участке. Вот наша КПЗ большей частью пустует. О чём это говорит? О хорошей работе Корабельникова. Если бы у нас и районе было много краж и хулиганства, мы бы давно сняли Корабельникова с работы. Но в том-то и дело, что хулиганов и жуликов, во всяком случае, среди местного населении, попадается всё меньше и меньше. Корабельников тоже работал в органах, однако против него ничего не скажешь, не только и не столько ловит хулиганов, сколько предупреждает возникновение хулиганства. Недаром он у нас один из лучших пропагандистов в районе, посмотрите, как любят говорить с ним в колхозах. После районной партийной конференции его заслуженно выбрали в бюро райкома…
Пронин посмотрел улыбающимися глазами на Евдокимова и тот тоже невольно в ответ улыбнулся. Они оба представили себе Корабельникова. Он был немногословен, суховат, подчас резок, но сквозь эту внешнюю оболочку начальника районной
