Был конец 1792 года. Французская революция разгоралась с новой с илой, и все монархи Европы, боясь проникновения в их государство новых идей и принципов, стали крайне суровы по отношению ко всему, что было французским. Ожеро часто уверял меня, что во время своего пребывания в Португалии он никогда ничего не сделал, ничего не сказал такого, что могло бы испугать правительство, тем не менее он был арестован и препровожден в тюрьму инквизиции. Уже несколько месяцев, как он томился в тюрьме, когда мадам Ожеро, женщина редкой храбрости, увидев в порту корабль с трехцветным флагом, поднялась на борт и передала капитану письмо, в котором она сообщала французскому правительству о незаконном аресте своего мужа. Хотя капитан французского корабля не принадлежал к военному флоту, он решительно отправился к португальским министрам и потребовал выдачи своего соотечественника, заключенного в тюрьму инквизиции. Выслушав их отказ, он гордо объявил им войну от имени Франции. То ли португальцы испугались, то ли поняли, что они действовали незаконно, но Ожеро был освобожден и вернулся в Гавр, где вместе с женой сел на корабль этого достойного капитана. Приехав в Париж, Ожеро был произведен в звание капитана и отправлен в Вандею, где своими советами и своей храбростью он спас армию от неспособного генерала Руссена, что сделало его начальником батальона.
Испытывая отвращение от необходимости сражаться против французов, Ожеро попросил отправить его в Пиренейскую армию, откуда он был направлен в тулузский лагерь, в котором командовал мой отец. Крайне удовлетворенный тем, как служил Ожеро, отец произвел его в главные аджюданы (полковники штаба) и осыпал его всеми знаками внимания, о чем Ожеро никогда не забывал. Уже будучи генералом, он отличился в войнах в Испании, Италии и особенно при Кастильоне. Накануне этой битвы французская армия, окруженная со всех сторон, находилась в критическом положении, и тогда главнокомандующий генерал Бонапарт созвал военный совет, единственный, с которым он пожелал проконсультироваться. Все генералы, даже Массена, высказались за отступление, и только один Ожеро объяснил, что нужно сделать, чтобы выйти из этого затруднительного положения. Свое выступление на совете он закончил такими словами: «Даже если вы все уедете, я остаюсь, и со своей дивизией атакую врага на восходе дня». Бонапарт, пораженный доводами, высказанными Ожеро, сказал ему: «Ну что ж, я останусь с вами». С этого момента больше никто не говорил об отступлении, и на следующий день французы одержали блестящую победу, которой они в первую очередь были обязаны доблести и искусным маневрам Ожеро. С этого момента положение французской армии в Италии очень укрепилось, и теперь, когда некоторые завистники позволяли себе высказаться неодобрительно против Ожеро в присутствии императора, последний отвечал: «Не будем забывать, что он спас нас при Кастильоне». И когда Наполеон создал новое дворянство, он дал Ожеро титул герцога Кастильонского.
Умер генерал Гош. Ожеро заменил его в Рейнской армии, и после установления Консульства ему было поручено руководство Галло-Батав-ской армией, состоящей из французских и голландских войск, с которыми он был во Франконии, где провел блестящую кампанию 1800 года, выиграв сражение при Бург-Эберахе. После восстановления мира он купил земли и замок Ла Уссэ. В отношении его подобных приобретений я должен сказать, что состояние некоторых генералов Итальянской армии очень преувеличивали. Ожеро, в течение 25 лет получавший зарплату генерала, командующего и маршала, в течение семи лет получавший дотацию в размере 200 тысяч франков и жалованье в 25 тысяч франков за орден Почетного легиона, после своей смерти оставил всего 48 тысяч франков ренты. Не было человека более широкой натуры, более бескорыстного и более обязательного, чем он. Я мог бы привести здесь немало примеров, но я ограничусь двумя.
После создания Консульства генерал Бонапарт образовал многочисленную гвардию. Пехоту он поставил под командование генерала Лан-на. Этот генерал был одним из самых достойных военных, но абсолютно не разбирался в хозяйственно-административных вопросах. Вместо того чтобы соблюдать установленные тарифы на покупку простынь, тканей и других предметов, он всегда находил все это недостаточно красивым, и, таким образом, его служащие, ответственные за одежду и обмундирование гвардии, были в восторге от того, что могли полюбовно разговаривать с поставщиками, получать от них взятки, считая, что эти заниженные цены покроются знаменитым именем генерала Ланна, друга первого консула. Действуя таким образом, они создали для гвардии необычайно шикарную униформу. Но когда пришло время платить по счетам, оказалось, что требуемые суммы превосходят отпущенный министерством бюджет на 300 тысяч франков.
Первый консул принял решение упорядочить финансовые дела и принудить командиров частей не превосходить отпущенные им кредиты. Он пожелал дать им наглядный пример. И хотя он испытывал большую симпатию к генералу Ланну и был абсолютно убежден, что ни один сантим не оказался в кармане этого достойного генерала, он объявил его ответственным за растрату 300 тысяч франков и дал ему восемь дней, чтобы внести эту сумму в кассу гвардии. В противном случае он грозился представить его военному суду. Это суровое решение произвело колоссальный эффект и положило конец всем растратам, которые свершались вокруг.
Генерал же Ланн, хотя и был недавно женат на дочери сенатора Гёэ-нёка, оказался не способен заплатить этот долг. Тогда Ожеро, узнавший о тяжелом положении своего друга, побежал к нотариусу, взял 300 тысяч франков и поручил своему секретарю внести их от имени генерала Ланна в кассу гвардии. Узнав об этом поступке, первый консул был бесконечно благодарен генералу Ожеро за то, что он помог Ланну расплатиться с этим долгом и оправдаться перед ним, за что он предложил Ожеро посольство в Лиссабоне, что было очень хорошо оплачиваемой должностью.
Вот еще один пример широты натуры Ожеро. Он мало был связан с Вернадоттом. Последний купил землю в Лагранже, за которую рассчитывал заплатить из приданого своей жены. Но эти деньги не были полностью переданы ему. Кредиторы же торопили. Тогда он обратился с просьбой к Ожеро одолжить ему 200 тысяч франков на пять лет. Ожеро тотчас же согласился. Мадам Бернадотт решила поинтересоваться, какие проценты он хотел бы получить с этого долга. «Мадам, — ответил Ожеро, — я полагаю, что деловые люди извлекают определенную выгоду из денег, которые они одалживают. Но когда маршал может оказать услугу товарищу, он не должен получать никакие проценты, потому что удовольствие оказать эту услугу гораздо больше». И вот вам человек, которого изображали как очень жесткого и жадного.
Здесь я остановлюсь и не буду больше приводить эпизоды из жизни ()жеро. Дальнейшая его биография будет видна по мере моего рассказа, где будут указаны его ошибки, которые он, естественно, совершал, но также и его великолепные качества.
Глава XXI
' и-
От Байонны до Бреста. — 1804 год. — Заговор Пишегрю, Моро и Кадудаля. — Смерть герцога Энгиенасого. — Бонапарт становится императором
Возвратимся в Байонну, где я нагнал штаб Ожеро. В этой местности зима очень мягкая. Это позволяло устраивать маневры и даже разыгрывать небольшие войны для того, чтобы затем по-настоящему победить Португалию. Однако лиссабонский двор беспрекословно принял все, что хотело от него французское правительство, и мы вынуждены были отказаться от перехода через Пиренеи. Генерал Ожеро получил приказ двигаться в Брест и принять там командование 7-м корпусом стоящей на побережье армии, которая должна была осуществить высадку в Ирландии.
Первая супруга генерала Ожеро, гречанка, находилась в то время в По, и он решил отправиться туда, чтобы попрощаться с ней, взяв с собою трех адъютантов, среди которых оказался и я.
