– Ладно, – улыбнулся я. Ее просьба показалась мне трогательной и наивной, и я неожиданно заявил самым что ни на есть торжественным тоном: – Обещаю говорить тебе только правду! – вот уж сам от себя не ожидал такого скаутского пафоса…
– Все, договорились! – обрадовалась Альвианта. – А теперь рассказывай, Ронхул: откуда ты взялся?
– Хороший вопрос, – вздохнул я. – Я именно взялся, лучше и не скажешь… Ты знаешь Таонкрахта?
– Пучеглазого альганского Рандана, что ли? – она наморщила лоб. – Знаю, конечно – кто же его не знает?! Единственный трезвенник среди этих непутевых альганцев!
– Трезвенник?! – возмущенно взвыл я. – Ничего себе! Да он не просыхает, этот трезвенник! От кувшина не отрывается.
– Да? – с сомнением протянула Альвианта. – Ну, может быть. Все меняется, конечно… А в свое время Таонкрахт получил должность Великого Рандана в шестой раз подряд, только потому что был единственным альганцем, твердо стоявшим на ногах после приема у молодого Ванда – по крайней мере, так все говорят…
– А что еще о нем говорят? – с улыбкой спросил я. Мне действительно стало интересно: обожаю собирать сплетни про знакомых!
– Много всего, как обо всех важных людях… Но мне кажется, он не очень хороший человек… Вообще-то, он очень могущественный, это точно! Говорят, именно Таонкрахт привел сюда всех остальных альганцев – из таких далеких мест, что сказать страшно! И еще говорят, у него жена из уллов, – она неожиданно звонко расхохоталась. – Я ее никогда не видела, но должно быть они – забавная пара, хотела бы я посмотреть, что творится у них в спальне, и есть ли у нее хвост…- она внезапно осеклась и смущенно спросила: – А что, он твой друг?
– Нет, – усмехнулся я. – Скорее уж наоборот…
– Я рада за тебя, – совершенно серьезно сообщила Альвианта. – А теперь расскажи мне свою историю. Я пока не понимаю: почему ты вспомнил Таонкрахта?
– Ладно, слушай, – вздохнул я.
И я рассказал ей свою историю, не слишком подробно – так, в общих чертах – и не слишком правдиво: какие бы там обещания я не давал, но мне показалось, что лучше придерживаться слегка подкорректированной версии. Дескать, я – демон, которого призвал Таонкрахт, а он, дурак, что-то напутал в заклинаниях, поэтому теперь я не могу вернуться домой без посторонней помощи… Мне ужасно не хотелось признаваться, что я – самый обыкновенный человек, случайно попавший сюда из какого-то другого мира, беспомощный и бестолковый. Иногда говорить правду – все равно, что бегать голышом среди малознакомых, прилично одетых людей, а я никогда не был эксгибиционистом…
Альвианта скушала эту сказку не поперхнувшись: она охотно верила каждому моему слову. Не думаю, что она была так уж наивна, просто мой рассказ идеально вписывался в ее картину мира: очевидно, колдуна, вызывающего демонов, здесь можно было встретить чуть ли не в любом соседском замке, да и сами демоны время от времени охотно вступали в контакт с местным населением – почему бы и нет!
– Так ты – Маггот! Йох! Унлах! – восхищенно резюмировала она, когда я умолк. И с удовольствием повторила: – Ронхул Маггот. Хорошо звучит! – Она произносила слово демон так, словно оно было моей фамилией, а не названием вида – если можно так выразиться. Точно так же называл меня Таонкрахт – в те времена, когда у меня еще не было имени, которое можно сообщать посторонним. Хвала Ургам, теперь оно у меня имелось.
Я так увлекся своими монологом, что не заметил, как мы приблизились к толстой крепостной стене из темного камня. За стеной горделиво высился замок – его массивные очертания произвели на меня гнетущее впечатление, которое, впрочем, тут же рассеялось от веселого щебета хозяйки этого мрачного сооружения.
– Мы приехали, Ронхул! – сообщила она. – Как тебе нравится жилище моих предков? Это – Хапс Дюэльвайн Гаммо, самый древний из наших семейных замков, и он достался мне: я была единственной дочерью своего отца. Мне повезло, что он не успел наплодить других детей: тогда мне наверняка пришлось бы повоевать со своими братишками и сестренками, а это так хлопотно… – Альвианта неожиданно робко улыбнулась и смущенно объяснила: – Мы, Дюэльвайнмакты, никогда не уступаем своих прав добровольно, даже друг другу! Иначе что было бы с нашим добрым именем, о котором надо заботиться, несмотря ни на что…
– Святое дело, – авторитетно подтвердил я. – Как же без доброго имени!
– Я рада, что ты и это понимаешь, – проникновенно сказала она. Потом отцепила от пояса огромный меч и начала с силой колотить по воротам.
– Отпирайте, дурни – истошно завопила она, – я вернулась! Отпирайте, мать вашу!
Я изумленно покачал головой. У барышни были неплохие задатки: при усердных тренировках из нее мог бы получиться отличный пьяный сапожник… Она оглянулась на меня, увидела мою растерянную рожу и искренне огорчилась.
– Что-то не так, Ронхул? Тебе не нравится, когда кричат? Но если я не буду кричать, эти дурни, мои слуги, не поймут, что им следует поторопиться…
– Все в порядке, – я очень старался быть вежливым, – мне нравится, когда кричат. Так что ори сколько влезет, если надо. Просто я удивился: у тебя такой сильный голос!
– О, это еще что! – гордо сообщила Альвианта. – Знал бы ты, как я пою, когда много выпью! Стены дрожат!
– Не сомневаюсь, – тактично согласился я.
– И правильно делаешь, – кокетливо улыбнулась она. И снова принялась колотить в ворота, сопровождая эти физические упражнения холодящими кровь воплями.
Ворота наконец открылись с таким надрывным скрипом, что я чуть не прослезился. На нас уставилось несколько взъерошенных субъектов. Они сонно ухмылялись, толкая друг друга в бока и пялились на меня с неподдельным любопытством.
– Чего скалитесь? – грозно спросила Альвианта. – Вот проиграю вас в кости заезжему альганцу, сразу узнаете, что такое настоящее веселье!
Слуги тут же стали смертельно серьезными, на их чумазых физиономиях появилось выражение неподдельного испуга.
– Боятся альганцев? – весело спросил я.
– Да кого они только не боятся! – небрежно отмахнулась она. Потом широко улыбнулась и доверительно сообщила: – Впрочем, для нашей дворни нет ничего страшнее альганцев: у них же там в каждом дворе цакка стоит! А у нас, в Эльройн-Макте, это считается дурным тоном.
– Я столько раз слышал это слово, но так и не понял – что это такое? – Оживился я.
– Что – цакка? Да ничего особенного, такая специальная кормушка для домашней птицы и заодно колодка для непокорных слуг. Эти болваны, хурмангара, почти не чувствуют боли, так что лупить их можно от рассвета до заката – они и не почешутся. А вот когда питуп клюет их в зад, их пронимает.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
