Читаем без скачивания Семейное дело - Фридрих Незнанский

В пятнадцать лет Роланд Белоусов впервые узнал о граффити. В Советском Союзе графферы, или райтеры, как они себя позднее стали называть, пробивали себе дорогу медленно и с трудом, питаясь клочками информации, поступающей из-за границы, часто от некомпетентных людей: моряков, мелких служащих дипкорпуса. Граффити представлялось чем-то страшным, запретным, и это ласкало Ролкино самолюбие. Родители встали на дыбы, разочарованные заменой придуманного им варианта сыновнего будущего на другой, который не прошел их приемной комиссии и не получил штампа «Одобрено». Как же так, у Ролочки ярко выраженные музыкальные способности, а способностей к живописи мы за ним не замечали? И потом, что это еще за живопись на стенах — сплошное хулиганство, попадет еще в милицию! Однако сын, впервые в жизни, настоял на своем. И не прогадал. По стране в семимильных сапогах-скороходах шагала перестройка, граффити входило в моду — как и немыслимо акробатический, требующий усилий брейк-данс. Белоусов стал ездить по другим городам (родители, вздыхая, выделяли деньги, чтобы чадо не путешествовало автостопом), попал под крылышко к Птаху. А дальше… Граффити, в виде декораций, неожиданно стало востребовано. В одночасье оно принесло и известность, и деньги. Правда, известность — лишь в узких кругах, а деньги — ровно столько, чтобы проесть, прежде чем их поглотит инфляция. Но Роланду мерещилось, что это лишь преддверие чего-то иного, небывалого, предназначенного персонально для него.

Почему он назвал себя «Колобок»? Во-первых, по соседству с блистающим «Роланд» скромное «Колобок» выглядело особенно контрастно, а Ролка Белоусов любил контрасты, видя в них привлекательность искусства. Во-вторых, сказочный Колобок тоже был индивидуалистом. «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…» Это тоже схожесть немаловажная. Правда, в конце сказочки Колобка съедают, что нежелательно, никому не нравится, когда его едят, но так ведь это до чего докатиться надо, чтоб тебя съели? Не будь слишком гладким, масленым! Будь гибридом пирожка с ежом, и любая нахальная лиса тобою подавится. Это была дельная программа поведения — правда, и она не принесла значительных результатов.

«Я от летчика Бабушкина ушел, — скептически по отношению к прежним амбициям подумал Белоусов, когда за окном автобуса промелькнул черный бюст на постаменте, — и к нему же пришел. Добро пожаловать».

Казалось, что скоро вся его жизнь должна измениться. А что он в итоге получил? Его по-прежнему помнят как одного из первопроходцев, но на фестивали граффити приходится уже напрашиваться, искать выходы на организаторов, напоминать, что он жив, что он не превратился в реликвию прежнего себя. Птаха, несмотря на то что он давно расстался с граффити, по сей день приглашают… «Славный удел!» — возвышенно выразилась бы мама. А в чем состоит белоусовский удел? Декорации в театрике-студии, заметки о неформальных тусовках в нескольких глянцевых журналах и одной полубульварной газете — сын женщины, чьей стихией был русский язык, Роланд умел все-таки грамотно выражать свои мысли… Мама порадовалась бы, складывая вырезки с его публикациями в отдельную папочку, рядом с пожелтелым доисторическим листом газеты «Труд». Но маму еще в начале бурных девяностых подкосил какой-то злобный тромб, произошедший, по мнению врачей, из подколенной вены: чрезмерная нагрузка на ноги — профессиональная болезнь продавцов, парикмахеров и учителей. В чем-то ей можно позавидовать: она ушла на гребне сыновнего успеха, уверенная, что оставляет миру выдающегося человека… Отец остался; он видел все этапы Роландова барахтанья в болоте профессиональных графферов, его стремлений к заработку, его постоянных тусовок, где его знали как человека, подающего надежды, уж сколько лет! Отец ничего не говорил, но он привык считать сына неудачником. Поэтому Роланд ничего не скажет ему о потерянной возможности кропать декорации для театра.

Он о многом ему не скажет. Кто же раскрывает душу родителям? Престарелых родителей надлежит хранить и оберегать.

Роланд Белоусов спохватился, что за самокопанием, в которое неизбежно перетекала его ирония, его наигранно-легкомысленное отношение к жизни, едва не пропустил свою остановку. Вот за окном уже возникла, отверждаясь по мере притормаживания автобуса, вывеска магазина для ветеранов. Взметнувшись с места и подхватив крупную сумку на заплечном ремне, Белоусов, перескакивая через ступеньки и грохоча подошвами, выскочил из автобуса. «Как мальчишка!» — неодобрительно донеслось вслед ему. Впрочем, это его не обидело: лучше быть мальчишкой, чем стариком. Еще в свои семнадцать Роланд начал утверждать, что не доживет до старости, и, хотя никаких фатальных болезней, оправдывающих это заявление, он не имел, установка заставляла других относиться к нему с пиететом и некоторой опаской.

За все годы жизни Роланд Белоусов не менял прописки. Одно время ему казалось, что он прирос к этому пятиэтажному дому из желтого кирпича, к этому шоссе с фасада и шумящему летом зеленью садику на задворках. Он гордился тем, что живет и всегда жил в Москве, сравнительно с Птахом, который только благодаря женитьбе на Нельке выбрался из Питера, и с Фантомасом, отселившимся из Подмосковья на дикую окраину. Улица летчика Бабушкина — не Арбат, конечно, но и не какое-нибудь там захолустное и непристойное Южное Бутово; чем плохо? Так рассуждал он, приученный считать, что все, выбранное для него родителями, в том числе и место жительства, — самое лучшее, и по-другому не может быть. Стоило оценить преимущества элитного жилья на «Академической», чтобы отбросить смешные иллюзии. Однако на «Академическую» Роланд выбирался редко: надо щадить отца.

Лифт в желтокирпичной пятиэтажке предусмотрен не был — мамин тромб оторвался и тронулся в путь-дорогу к ее сердцу именно после того, как она, с сумкой, из которой торчали пучки зеленого лука, преодолела вечерний подъем. Но, несмотря на это, Роланд любил лестничную площадку с ее окном, откуда открывался вид на деревья внизу, и с ее короткой металлической лестницей, упирающейся в потолок, в закрытое вечно квадратное отверстие чердачного люка. Подойдя к двери с облупившейся коричневой обивкой, напоминавшей ему обложки общих тетрадей в его школьные годы, Роланд полез в карман сумки за ключами. Возвращаясь домой, на протяжении всех этих лет после смерти матери, дверь он открывал сам, всегда сам, даже не пытаясь звонить: если даже отец был дома, он репетировал и чувствовал себя за пианино, как упоенный глухарь на току. Сегодня, открыв дверь, Роланд едва не наткнулся на отца, державшего в руках мусорное ведро. Красное с белой, посеревшей от употребления ручкой, это ведро выдавало хозяйственную безалаберность обоих мужчин, которые терпеть не могли выносить мусор, а поэтому приобрели для него такое вместительное хранилище.

— Ролик, — заботливо спросил отец, поставив ведро на половичок и тревожно заглядывая снизу вверх в лицо сыну, — у тебя все в порядке?

Белоусов-отец под старость сделался обладателем представительной внешности: что-то классическое в белоснежных, небрежно отброшенных назад волосах, что-то монетное в резком орлином профиле. Привлекательный дедок — может, сбагрить его какой-нибудь сентиментальной старушке, образовав таким образом тихую счастливую семью на склоне лет? Тогда и самому можно было бы с легким сердцем перебраться на «Академическую»… Судя по внешности, ни за что не догадаться, что у человека с таким профилем — уникально мягкий характер. При жизни супруги он во всем подчинялся ей, а после ее смерти старался заменить сыну маму. До чего же трогает Роланда его неустанная заботливость! До чего же трудно ее выносить!

Не обижаясь на «Ролика», свыкнувшись с этим техническим обозначением, Белоусов-младший осторожно ответил:

— Все в порядке, папа. Сегодня закончил декорации для шекспировской «Бури». Какое облегчение! Бросить, что ли, эту тягомотину и совсем завязать с театром? Так у меня останется больше времени для граффити…

Чтобы провести старика отца, требовалась осторожность: Белоусов напрасно пошел ва-банк. Дрогнули, исказились монетные, чеканные морщины.

— Ролик! Тебя опять подсиживают?

— Кто меня подсиживает, папа? Мои декорации — единственно профессиональные в театре, режиссеру невыгодно меня терять. Если я уйду, то по собственному желанию…

— Знаю, знаю я это желание! — Отец махнул жилистой худой рукой, высовывающейся из рукава домашней байковой рубашки: топили в доме отменно, но отец вечно мерз — кровь уже не грела. — Ролик, я всегда знал, что ты слишком доверяешь своим друзьям. А они пользуются тобой, они тебя обворовывают, а потом стараются доказать, что ты ничего не значишь. Вот увидишь, ты слишком молод, но настанет день и ты вспомнишь мои слова.

Такова навязчивая идея отца: что его сына, который просто не имеет права не быть гениальным, отодвигают на второй план, что принадлежащее ему по праву место отнимают другие, менее талантливые… Роланд отчаялся его переубедить. Как тут объяснишь, что Роланда Белоусова везде, в любой области, признают талантливым… гм, гм, довольно-таки талантливым, отмечают его способности, но чего-то ему не хватает… Чего-то, необходимого, чтобы достичь вершин. Он постоянно в долинах; там ему раздолье, но там не веет холодный ветер, который освежает упрямые лбы истинных мастеров, которые день за днем, год за годом штурмуют одну и ту же вершину, прут напролом — и настает блистательный миг, когда твоя вершина тебе покоряется. У Роланда Белоусова никогда не было своей вершины; или было слишком много, до потери желания достичь одной из них?