Читаем без скачивания Семейное дело - Фридрих Незнанский

— Знаю, знаю я это желание! — Отец махнул жилистой худой рукой, высовывающейся из рукава домашней байковой рубашки: топили в доме отменно, но отец вечно мерз — кровь уже не грела. — Ролик, я всегда знал, что ты слишком доверяешь своим друзьям. А они пользуются тобой, они тебя обворовывают, а потом стараются доказать, что ты ничего не значишь. Вот увидишь, ты слишком молод, но настанет день и ты вспомнишь мои слова.

Такова навязчивая идея отца: что его сына, который просто не имеет права не быть гениальным, отодвигают на второй план, что принадлежащее ему по праву место отнимают другие, менее талантливые… Роланд отчаялся его переубедить. Как тут объяснишь, что Роланда Белоусова везде, в любой области, признают талантливым… гм, гм, довольно-таки талантливым, отмечают его способности, но чего-то ему не хватает… Чего-то, необходимого, чтобы достичь вершин. Он постоянно в долинах; там ему раздолье, но там не веет холодный ветер, который освежает упрямые лбы истинных мастеров, которые день за днем, год за годом штурмуют одну и ту же вершину, прут напролом — и настает блистательный миг, когда твоя вершина тебе покоряется. У Роланда Белоусова никогда не было своей вершины; или было слишком много, до потери желания достичь одной из них?

— Вспомни мои слова: твой театральный режиссер поступит с тобой так же, как поступили раньше Николай и Илья.

— Папа, ну что ты такое несешь? Николай и Илья предлагали мне хорошую дизайнерскую работу. Не их вина, что я не смог отдаться ей полностью… что у меня разнообразные интересы…

— Ты благородный человек, Роланд. Правильно мама тебя назвала: ты истинный рыцарь. На самом деле они, эти двое, нарочно поручили тебе работу, которую ты не имел возможности выполнить, чтобы внушить мысль, будто ты ничего не стоишь. Они тебе, я помню, всегда завидовали…

— Никто мне не завидует, папа. И я никому. Никто меня ниоткуда не выталкивает. Так сложилась жизнь. Но ничего страшного. Поверь, все будет лучше некуда. Меня уже приглашают на другую работу…

Ложь. Но отец не в состоянии проверить эту ложь, поэтому неизбежно примет ее за правду. Со временем ему можно будет сказать, что в журналах и газете стали больше платить за тусовочные заметки — втрое, вчетверо больше, и он поверит. А впрочем, не потребуется ничего объяснять. Ведь он по-прежнему верит, что рано или поздно сын всего добьется — и материального достатка в том числе?

С родителями нельзя делиться тем, что на сердце. Сердце — хрупкая вещь, наваливать на нее лишнюю тяжесть не рекомендуется.

Отец внимательно смотрит на сына. Кожа белая, как бумага, чуть теплее, чем в тон совершенно седым волосам. Глаза на ней — карие — заметней, чем в молодости.

— Ролик, сынок, если бы ты не бросил музыку, все могло бы сложиться иначе.

— А я и не бросил, папа. Хочешь, я тебе сыграю? — неожиданно для себя, но такой уж это был день, спросил Роланд.

Как же было отцу не согласиться? И, забыв возле двери красное пластмассовое ведро (к вечеру банка из-под сайры в нем примется испускать нехороший дух), отправились к роялю — если разобраться, средоточию всего самого лучшего в этой квартире. Алтарю искусства, так сказать.

Роланд играл в этот вечер «Лунную сонату» — отвыкшими, неуклюжими, но вспоминающими прошлые достижения пальцами. Почему бы и не «Лунную»? Скажете, затерто? Сказать это способен только тот, кто считает, будто Моцарт и Чайковский — это те парни, которые пишут мелодии для мобильных телефонов. А истинная музыка не устаревает. Истинная музыка несет утешение.

И Роланд Белоусов играл.

Анатолий Васильевич слушал, откинув назад красивую седоволосую голову. У него была трудная жизнь, не баловавшая его исполнением желаний. Он очень горевал, когда потерял любимую жену… Зато у него остался сын. Глупенький Ролик, он думает, что детей любят за их достижения! Может быть, и есть на свете такие бессердечные родители, но Анатолий Васильевич любит сына просто так, за то, что он есть. За то, что на старости лет ему подарено счастье наблюдать за его пальцами, тревожащими рояль, слушать «Лунную сонату» в его исполнении…

И все. И больше ничего.

Глава 27 Бусуйок Иванович смотрит на мир с крыши

Бусуйок… Это странное имя представлялось обычно людям чем-то зловеще-чужеземным, как «басурман» или «Бармалей». А на самом деле в переводе с молдавского оно означает всего-навсего «базилик» — душистое растение, которое добавляют в пищу или подвешивают под потолком, чтобы оно наполняло дом приятным запахом.

Все русские цыгане пришли в Россию через Молдавию, и его совсем юная мама, не забывшая родные корни, назвала первенца таким романтичным именем. Маму Бусуйок отлично помнил, какой она была незадолго до своей ранней смерти. Для ребенка мать — всегда красавица, но, воскрешая в памяти длинное, сухое и смуглое лицо с увесистым горбатым носом, он, мужчина, понимает, что она была, в сущности, нехороша собой. Некрасивость черт лица уравновешивалась огромными огненными очами (не глаза, а очи были у нее, это как пить дать!) и умением артистически преображаться. Облачится во множество пестрых юбок, вденет в уши развесистые серьги — сразу видно, цыганка; зато в строгом костюме и блузке, в туфлях на каблуках могла сойти за грузинку, армянку, молдаванку, еврейку, даже за русскую, в зависимости от республики СССР, куда заносили ее странствия.

А куда они ее только не заносили! Нигде не задерживаясь надолго, она обязана была прокормить себя и детей, брата и сестру Бусуйока. Отец не играл важной роли в жизни семьи: возникая на горизонте время от времени, отбирал все заработанные мамой деньги и опять исчезал. Деньги мама отдавала беспрекословно: цыганка обязана обеспечить жизнь не только детям, но и мужу — мужу в первую очередь. Для этого годятся любые способы — все, кроме одного… Что бы там ни выдумывали падкие на экзотику сплетники, цыганки отличаются безусловным целомудрием. Бусуйок уверен, что единственным мужчиной, чье тело познала его мать, был его отец.

А ведь был в ее короткой биографии Петр из города Бельцы! Хотя несведущие люди часто путают цыган и молдаван, но в облике Петра властно отзывалась сама Индия — цыганская прародина, откуда эти вечные странники вынесли и отголоски своих причудливых верований, и кузнечное ремесло. А жил Петр не в таборе, а в собственном доме с садом и при тогда еще действовавшей советской власти был небольшим, но все же милицейским начальником. Мама признала в нем одного из своих и подивилась: как же так вышло, что он живет не как цыган? Оказалось, родился-то Петр в таборе, но в войну весь его табор окружили и расстреляли немцы. С цыганами карательные отряды не церемонились, даже в концлагеря не отправляли: забросают бомбами, затравят собаками или скосят автоматными очередями — и дело с концом. Чернявого юркого мальчишку, которому удалось сбежать, спасли и вырастили местные жители. Своим приемным родителям Петр навеки благодарен. Но, видно, кровь не водица, и на четвертом десятке лет он так и остался не женат: не встретил среди женского населения Бельцов ту, с которой захотел бы соединить свою судьбу. Встретил ее на вокзале, в отделении милиции, в облике задержанной за вымогательство огнеокой очаровательницы, за юбку которой цеплялся ребенок с чудным именем Бусуйок, а еще два ребенка висели, переброшенные через грудь и спину в переметных сумах.

Петр предлагал ей и руку, и сердце, и дом с садом. Да только отвергла его огнеокая вместе с его имуществом — и разве могла бы не отвергнуть? Бросить мужа, нарушить цыганский закон? Да она после этого стала бы хуже дохлой собаки, вышвырнутой на обочину, хуже лохани, в которой ноги моют. Петр не стал ее уговаривать — не тот человек. Однако лицом почернел и на прощание молвил (Бусуйок помнит и по сей день):

— У нас, у цыган, красавица, только женщины гадают, а мне будущее предсказывать вроде бы не с руки. Но поверь моему сердцу: если будешь и дальше вот так по свету шататься, скоро кончится твоя жизнь, и скверно кончится.

Накаркал! А может, и впрямь сердцем чуял? Произошло это в поезде, где мама, успев погадать нескольким жирным, болезненно впечатлительным хохлушкам, отправилась в вагон-ресторан, чтобы не истратить деньги, а, наоборот, чуть-чуть нажиться. Система известная: заказываешь блюдо, даешь деньги, берешь сдачу, а в тот момент, когда буфетчица отворачивается, незаметно подменяешь, скажем, пятерку на рубль. И поднимаешь крик, что тебе сдачу недодали. Пересчитываешь вместе с буфетчицей — точно, не хватает. Никуда она не денется, обязана доплатить. Пока разберется, что к чему, ты уже далеко. Всегда получалось благополучно. И в этот раз получилось бы, если бы буфетчица, которую цыганка нагрела на целый червонец, не завизжала бы погромче мнимой пострадавшей. На отчаянный визг выскочил пышущий водкой буфетчицын ухажер, который, мигом сориентировавшись и горя желанием помочь, кулаком в грудь послал нездешнюю смуглую женщину в полет наискосок вагона-ресторана. Тряска подскочившего на стыке рельсов поезда и некстати подвернувшийся угол стола довершили черное дело. «Перелом основания черепа…» Это медицинское заключение слилось у Бусуйока в один нестерпимый аккорд с мертвым маминым лицом и с собственным криком и сопротивлением, когда его снимали с поезда.