система активируется компьютером, просто потому, что он все сделает куда раньше, чем ты успеешь отреагировать.
Но, конечно же, в присутствии китайца и американца я не мог подать виду, что мне страшно. Ладно бы еще дело было только в страхе. А то в голову лезли какие-то безысходно-грустные мысли о родителях, о детстве, которое навсегда осталось в прошлом.
Если был бы какой-то способ хотя бы на время совсем выключить эмоции, я бы с огромным удовольствием им воспользовался. Как здорово на время стать машиной! Просто компьютером, с заложенными алгоритмами обработки информации.
Проверить телеметрию. Прослушать прогноз погоды. Проверить траекторию. Подтвердить отличное самочувствие. Зафиксировать время начала обратного отсчета.
Для меня в шлемофоне обратный отсчет шел на русском. Не сомневаюсь, что мои соседи слышали его каждый на своем языке. Впрочем, вся информация дублировалась на трёх огромных OLED-мониторах, установленных напротив каждого кресла. Мой монитор, центральный, так же отображал всю информацию на русском.
До старта чуть больше минуты.
«А нельзя цифры перевести в футы?» — неожиданно сказал Питер (так звали американца; Молнар — это, конечно, была фамилия) Видимо, ему ответили по индивидуальному каналу, потому что через несколько секунд он разочарованно протянул: «Принято. Ясно. Жаль»
Пять секунд.
Я глубоко вдохнул, готовясь к перегрузкам.
Четыре.
Время растянулось. За секунду я успел подумать о том, как пошел в первый класс. Как научился плавать. Ощутил запах летнего моря, лучи Солнца на коже…
Три.
В школе, когда готовился к ЕГЭ, я сел, и написал те свои качества, которые считал сильными сторонами. А потом рядом — то, что мне на самом деле интересно. Единственная точка пересечения была в графах «физическая форма — фитнес». Помню, как меня это поначалу испугало и озадачило.
Два.
Первый прыжок с парашютом. Тоже было страшновато — но кругом суета, шум, гул двигателей и шум ветра, обтекающего открытую рампу «Ил-76». Ты — в очереди. Все бегут, отказаться уже невозможно. Что бы ни случилось, ты уже в прыжке, хотя пока еще ощущаешь металлическую палубу под берцами.
Один.
Хрустальная звенящая тишина. Морозное звездное небо над заснеженным лесом. Тело, завернутое в старое одеяло. Будешь ли ты ждать меня там, на другой стороне неба, верный друг?
Я хотел зажмуриться, но, вспомнил про Босса, своего умершего пса, и вдруг на душе потеплело. Страх ушёл.
Вибрация. Как будто мышцы напряглись под рекордным весом. Это мысленное сравнение сделало корабль почти живым. Эдакий титан с огненными мускулами.
На груди — тяжесть. Но мои собственные мышцы легко с ней справляются, продолжая уверенно накачивать легкие кислородом.
На экране — цифры бортовой телеметрии, траектория, красивый овальный бегунок, отображающий стадии полёта. И даже изображение с внешней камеры, ориентированной вниз. Там — ревущее пламя, а еще ниже — ультрамариновое море. Платформу не разглядеть, но в отдалении видно множество кораблей. Южно-китайское море довольно оживленное место. Интересно, как мы смотримся со стороны? Что думают моряки, глядя на взлетающую ракету? Что чувствуют?
Легкий толчок, пауза, и тяжесть наваливается с новой силой. Отошла первая ступень. Бустеры внизу ждет другая платформа, где они должны благополучно приземлиться.
Да, мы живем в мире рачительной космонавтики, вынужденной заботиться о себестоимости полётов…
В капсуле был настоящий иллюминатор. Даже два — с каждого борта. Но мне с центрального места смотреть в них было неудобно, тем более под перегрузками. Но все же нет-нет, но взгляд цеплялся за стремительно чернеющий кусок неба.
В какой-то момент в одном из иллюминаторов мелькнула Земля. Не привычный «самолетный» вид с облаками — нет. Настоящая Земля, вид из космоса. А спустя несколько секунд отошла вторая ступень. В груди стало заметно легче: тяга двигателей сократилась раза в три.
Еще пара минут, и тяжесть исчезла совсем. Появилось ощущение падения. Несмотря на все доводы разума, пульс зачастил, ведь подсознание кричало: еще секунда, и наступит неизбежное столкновение! В этот момент очень помог огромный монитор, очень наглядно и доходчиво демонстрировавший всю информацию о том, что происходит с кораблем.
Справившись с подсознанием, я ощутил еще один необычный эффект невесомости. Стало ужасно щекотно где-то в нижней части живота. Раньше я испытывал похожие ощущения в прыжке с парашютом, или когда самолет попадал в воздушную яму — но там это продолжалось всего несколько секунд. А тут, я знал, это не закончится еще много-много часов, до тех пор, пока межпланетный корабль, ждущий нас на орбите, не включит плазменные двигатели, способные давать ощутимое ускорение.
В какой-то момент щекотка стала невыносимой, и я прыснул. Питер и Чжан синхронно повернулись в мою сторону. И как раз в этот момент эта проклятая щекотка все-таки исчезла.
— Все в порядке, приятель? — участливо спросил Питер.
Вместо ответа я показал большой палец.
— «Орел» ноль-первый, — раздалось в шлемофоне, — выход на расчетную орбиту подтверждаем. Заход по двухвитковой схеме. Отбой до ноль-четыре-ноль-ноль.
— ЦУП, приняли, — ответил американец, — на борту норма. Отдых до ноль-три-пять-пять, прошу подтвердить.
— Программу подтверждаем, — ответил тот же голос в шлемофоне, — до связи, «Орел»
— Отличный отсюда вид! — Чжан отстегнулся, и придвинулся к иллюминатору со своей стороны.
— Проходим Индокитай, — ответил Питер, — места там хорошие. Отдых отличный. Я успел съездить пару лет назад. Мой дед там воевал — вот, устроил себе экскурсию по местам боевой славы.
— Мой отец тоже, — ответил Чжан. После этого он отплыл от иллюминатора, подлетел к распределительному шкафчику, который располагался между нашими креслами, открыл крышку, и уверенным движением выдернул несколько проводов из гнезд, — теперь можем говорить свободно, — прокомментировал он свои действия.
— Уверен? — Питер скептически изогнул бровь.
— Уверен, — кивнул Чжан, — все модули связи из китайских комплектующих. С нашими закладками.
— Поэтому мы никогда и не доверяли нашим частникам! — нахмурился американец.
— И правильно делали, — улыбнулся полковник, — в общем, такое дело. Все уже догадались, что нас приносят в жертву?
Мы с Питером переглянулись.
— Были такие мысли, — согласился я.
— И я вроде как не против, — кивнул Чжан, — у меня двое детей. Мальчишки оба. Мне себя не жалко — ради того, чтобы они жили.
— У меня родители… — сказал я.
— А у меня — никого! — вмешался Питер, — и я сторонник свободных отношений!
Я беспомощно поглядел на китайца, надеясь, что тот найдет какие-то слова, приличествующие ситуации. Но тот предательски молчал, и многозначительно пучил глаза.
— У меня никого нет, — повторил Питер, — но я вообще людей люблю.
«По-всякому», — додумал я про себя, и невольно улыбнулся.
— И знаю, что такое долг и честь, — продолжал американец, — там, где работаю я, эти вещи — единственное, что удерживает психику на плаву. Так что со
