Читаем без скачивания Запах соли, крики птиц - Камилла Лэкберг

Вокруг них, не переставая, звонили телефоны.

Она не могла заставить себя ходить на работу. Да этого и не требовалось — она по-прежнему пребывала на больничном, и врач советовал ей не торопиться. Но она выросла с сознанием того, что человек обязан работать, чего бы это ни стоило. По мнению ее отца, единственным приемлемым оправданием невыхода на работу было, если ты лежишь при смерти. Впрочем, сейчас именно так она себя и чувствовала. Ее тело функционировало — шевелилось, поглощало еду, мылось и механически делало все, что положено. А изнутри она словно бы умерла. Ей все было безразлично. Ничто не вызывало чувства радости или даже интереса. Все промерзло и омертвело. Внутри ее осталась лишь боль, становившаяся порой настолько сильной, что приходилось ходить, согнувшись пополам.

С тех пор как в дверь позвонили полицейские, прошло две недели. Едва услышав звонок, она каким-то непостижимым образом поняла, что он изменит ее жизнь. Каждый вечер, когда она ложилась, чтобы попытаться заснуть, у нее в голове проигрывалась роковая ссора. Она никак не могла отделаться от мысли о том, что их последний разговор вылился в ругань. Керстин безумно хотелось взять обратно хотя бы часть тех жестоких слов, которые она бросила в лицо Марит. Какое это теперь имеет значение? Почему она не могла просто оставить подругу в покое? Почему ей так упорно хотелось, чтобы та решилась открыто заявить об их отношениях? Почему это казалось ей таким важным? Ведь самым важным было то, что они обрели друг друга. То, что знают, думают или говорят посторонние, вдруг стало для нее настолько несущественным, что она даже не могла понять, почему когда-то, в далеком прошлом, которое вообще-то отделяли от настоящего всего две недели, считала это основополагающим.

Не в силах решить, чем себя занять, Керстин улеглась на диван и включила пультиком телевизор, потом натянула на себя плед, который Марит купила во время одной из своих немногочисленных поездок домой, в Норвегию. От него веяло причудливой смесью запаха шерсти и духов Марит. Керстин уткнулась лицом в плед и несколько раз глубоко вдохнула в надежде, что запах сможет заполнить все пустоты тела. Несколько шерстинок угодили в нос, и она чихнула.

Ей вдруг ужасно захотелось увидеть Софи. Девочку, в которой было так много от Марит и так мало от Улы. Софи приходила к ней дважды и изо всех сил пыталась утешить Керстин, хотя сама, казалось, вот-вот сломается. За эти дни Софи разом повзрослела, что сказалось даже на ее внешности, придав ей вид какой-то болезненной зрелости. Керстин хотелось бы сделать ее вновь юной, стереть эту взрослость, перекрутить часы назад, вернуть щенячью незрелость, положенную пятнадцатилетним девочкам. Но она исчезла навсегда. Керстин также знала, что теперь лишится Софи. Девочка этого еще не понимала и явно намеревалась держаться за подругу матери, но жизнь этого не допустит. С одной стороны, ее потянет ко многому другому, к тому, что возьмет верх, когда уляжется горе, — к друзьям, мальчикам, вечеринкам, к школе, ко всему тому, чему положено присутствовать в жизни подростка. С другой стороны, Ула сделает все, чтобы помешать им поддерживать отношения, и со временем Софи устанет бороться. Ее визиты постепенно будут становиться все более редкими, а потом прекратятся вовсе. Через год или два они станут здороваться при случайной встрече на улице, возможно, обмениваться несколькими словами, а потом отводить взгляды и разбегаться в разные стороны. Останутся лишь воспоминания о другой, совместной, жизни, воспоминания, которые, подобно тонкому туману, будут рассеиваться, если они попытаются их удержать. Софи она потеряет. Это неизбежно.

Керстин рассеянно переключала каналы: в основном шли передачи, куда можно было звонить за большие деньги и угадывать слова. Страшно неинтересно. Мысли вновь вернулись туда, где часто блуждали в последние две недели. Кто мог желать Марит зла? Кто подловил ее в состоянии отчаяния из-за ссоры, в приступе гнева? Испугалась ли она? Все произошло быстро или медленно? Было ли ей больно? Знала ли она, что ей предстоит умереть? Вопросы крутились в голове, оставаясь безответными. Из газет и телепрограмм Керстин узнала об убийстве девушки из реалити-шоу, но осталась на удивление равнодушной — ее до краев заполняла собственная боль. Вместе с тем ее не переставало беспокоить то, что это убийство отвлекает ресурсы от расследования смерти Марит. Ведь из-за внимания СМИ полиция бросила все силы на расследование убийства девушки, и гибель Марит больше никого не волновала.

Керстин села на диване и потянулась за лежавшим на столе телефоном. Если остальные бездействуют, то придется ей проследить за соблюдением интересов Марит. Это ее долг перед подругой.

После смерти Барби они стали собираться в кружок в зале клуба каждый день. Поначалу не обошлось без протестов. Угрюмое молчание нарушалось лишь язвительными замечаниями, но после того, как Фредрик объяснил, что иначе съемки продолжаться не будут, участники нехотя пошли на сотрудничество. Спустя примерно неделю они даже каким-то непостижимым образом начали ждать встреч с Ларсом. Он не разговаривал с ними свысока, слушал, высказывал соображения, не казавшиеся неуместными, и говорил с ними на одном языке. Даже Уффе, сам того не желая, начал относиться к психологу с некоторой симпатией, хотя скорее бы умер, чем открыто признал это. Групповые встречи перемежались индивидуальными беседами, что больше ни у кого не вызывало никаких возражений. Особых восторгов, правда, никто не высказывал, но все вроде бы смирились.

— Как вы пережили последнее время, учитывая все, что произошло? — Ларс одного за другим оглядел всех членов кружка, ожидая, что кто-нибудь возьмет слово. Под конец его взгляд остановился на Мехмете.

— Я считаю, нормально, — ответил тот, немного подумав. — Все так закрутилось, что я вроде как и не успевал задумываться.

— Задумываться о чем? — спросил Ларс, призывая его продолжить и развить свою мысль.

— О том, что произошло. О Барби. — Парень замолчал и опустил взгляд на руки.

Ларс оставил его в покое и оглядел прочих.

— По-вашему, это хорошо? Когда не надо задумываться? Вы тоже считаете, что шумиха сыграла положительную роль?

Снова непродолжительное молчание.

— Я нет, — мрачно ответила Йонна. — Я считаю, что было тяжело. Чертовски тяжело.

— В каком смысле? Что именно показалось тебе тяжелым? — Ларс склонил голову набок.

— Представлять себе, что с ней произошло. Когда перед глазами картины. Как она умерла, ну и все такое. И как она лежала в этом… мусорном контейнере. Омерзительно, блин.

— А другие тоже видят картины? — Взгляд Ларса остановился на Калле.

— Ежу ясно, что видим. Только об этом лучше не думать. Я хочу сказать, что это даст? Барби все равно не вернешь.

— А ты не думаешь, что тебе станет легче, если разобраться с этими картинами?

— Эх, полегчает, только если взять еще пивка! Правда, Калле? — Уффе стукнул приятеля по ноге и засмеялся, но, увидев, что никто его не поддерживает, снова помрачнел.

Ларс переключил внимание на него, отчего Уффе неловко заерзал на стуле: он единственный по-прежнему отказывался полностью включаться в процесс, как это обычно называл Ларс.

— Уффе, ты всегда изображаешь крутизну. А что творится у тебя в голове, когда ты думаешь о Барби? Какие возникают воспоминания?

Уффе огляделся по сторонам, словно не веря собственным ушам. Какие у него воспоминания о Барби? Он захохотал и посмотрел на Ларса.

— Смею утверждать, что если кто и говорит, будто первым делом вспоминает не ее сиськи, то он просто врет! Так что главное — силиконовые бомбы! — Он поднял руки, показывая размер, и вновь огляделся в поисках поддержки. Однако и на этот раз никто не засмеялся.

— Уффе, блин, очухайся, — раздраженно сказал Мехмет. — Ты что, совсем дурак или только прикидываешься?

— Откуда ты, блин, такой взялся! — Тот угрожающе наклонился к Мехмету, но где-то в глубине своего куриного мозга осознал, что его комментарий оказался, может, и не слишком в тему, и нехотя вновь угрюмо замолчал. Он просто ни черта не понимал. При жизни никто ее не любил, а теперь все сидят тут, как последние слезливые слюнтяи, и говорят о ней так, будто умерла их лучшая подруга.

— Тина, ты пока в основном молчишь. Как повлияла смерть Лиллемур на тебя?

— Я считаю это жуткой трагедией. — Она замотала головой, в глазах у нее стояли слезы. — Я хочу сказать, у нее ведь вся жизнь была впереди. И крутая карьера. По окончании сериала ее собирались фоткать для «Слица»,[30] уже была договоренность, а еще она общалась с каким-то парнем на тему поездки в Штаты, чтобы попробовать пробиться в «Плейбой». То есть она могла стать новой Викторией Сильверстедт.[31] Виктория уже почти старуха, а тут появляется Барби и занимает ее место. Мы с ней об этом много болтали, она ведь была с такими амбициями. Такая крутая. Тьфу, блин, какая трагедия. — Слезы полились из глаз, и она стала осторожно вытирать их рукой, чтобы не потекла тушь.