Она указала на двух своих невольниц и сказала лишь:
– Пойдем!
Они встали. Она приказала подать ей плащ и сразу же вышла в их сопровождении.
В серале стояла кладбищенская тишина, а коридоры его пустовали. Евнухи, что стояли при входе около стражи, молча расступились перед ней, низко кланяясь. Вместе со служанками она перешла большой двор сераля. Она шла прямо ко входу в приемные покои султана, куда женщинам входить строго запрещалось.
Начальник янычар, который в тот момент был вместе с караулом у приемных покоев, узнал Роксолану по отсутствию вуали.
Ее знали уже все во дворце. Он встал в дверях и низко поклонился, сказав с опаской:
– О прекраснейшая из звезд дворца падишаха! Вход женщинам сюда запрещен!
Она не сказала ни слова, лишь тихо и скромно встала около него напротив дверей и стала ждать.
Начальник янычар разнервничался.
Вся стража будто остолбенела, так как раньше ничего подобного не видела. Янычары смотрели то на бледную Эль Хюррем, то на своего сбитого с толку начальника, который явно не знал, что предпринять. Через секунду он нашелся:
– О красивейший цветок из райского сада! Не входи в эту дверь! Я сам пойду и сообщу падишаху, что ты ждешь его перед ней…
Она молча кивнула головой в знак согласия.
Вскоре из своих приемных покоев появился сам молодой Сулейман. Он шел твердым шагом, подобный грозовой туче. За ним следовали высокопоставленные чиновники.
Вид молодой Эль Хюррем, что скромно стояла около дверей приемных покоев, стер гнев с его сурового лица падишаха. Он спросил:
– Чем я мог бы помочь тебе, о Хюррем?
– Сохрани жизнь троим несчастным! – сказала она и сложила руки как ребенок.
Лицо сына Селима Грозного снова стало строгим! Он молча стоял, Но один из чиновников ответил за него:
– Но, госпожа, нельзя отменить кару за оскорбление падишаха!
– Но можно смягчить наказание, – ответила она. – Я бы слишком страшилась падишаха, если бы за такую провинность пришлось платить тремя жизнями, – добавила она так тихо и невинно, что султан снова переменился в лице.
Все смотрели на него, ожидая развязки этой необычной аудиенции, невиданной ранее во дворце султанов.
– Отменить казнь по ходатайству Эль Хюррем, – сказал он коротко, улыбнулся ей и исчез в коридорах своих приемных покоев.
* * *
В тот же вечер падишах посетил Эль Хюррем. Как только он переступил порог, спросил:
– Ты полагаешь, Эль Хюррем, что так ты завоюешь любовь женщин моего гарема? Известно ли тебе, что та, которой ты спасла жизнь, даже не изъявила желания от благодарить тебя?
Она подумала и ответила:
– Но я не для этого просила сохранить ей жизнь.
– Для чего же?
– Так учит Бог, что умер на кресте.
Падишах задумался. Затем он спросил:
– Но что именно он проповедует?
– Он учит: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас…» По воле своей матери я должна была стать невестой Бога, что умер на кресте…
Молодой Сулейман загрустил. Взгляд его стал глубоким, будто он вчитывался в душу Насти. В тот момент он понял то, чего не мог понять на Святом Афоне. Он понял, почему эти неверные так держатся своего символа. Перед ним открылся доселе закрытый, заповедный уголок души его возлюбленной, что расцветал невиданным цветом. В то же время любовь его все возрастала, хотя росла и боль из-за страха утраты.
Он понял, что необходимо как-то окончить это странное приключение. Ибо ощущал, что с каждым днем углубляется в лес, из которого может не выбраться никогда. Тогда ему вспомнились слова любимой про самых несчастных…
В ту ночь десятый, величайший правитель Османов, могущественнейший страж и исполнитель установлений Пророка, не спал. Что мучило молодого Сулеймана? Кто способен описать страдания любящего сердца?..
Не спала и Настя в величественных покоях сераля. Всю ночь она жгла ароматный ладан и молилась, все повторяя великие слова: «И не введи нас во искушение…»
Она произносила их (возможно, самые глубокие слова молитвы), лишь шевеля губами. Но сердце ее было занято другим. Поутру же, как только сон стал подкашивать Настю, молитва стала невнятной. Ее утомленные губы уже не шептали: «Да пребудет воля Твоя». Но ей казалось, что кто-то ходит в садах падишаха и кричит на нее из деревьев: «Да будет воля твоя, о прекраснейший цветок в садах падишаха!» «Да будет воля моя!». И она заснула, охваченная жаром на шелковом ложе во дворце падишаха…
Рисунок Миссъ (Ремизова А.В.), начало ХХ века
* * *
На другой день около полудня две крупные новости потрясли весь сарай. Молодая Эль Хюррем получила в дар от султана целых две диадемы невиданной красоты. Одна – из золотистых топазов, а другая – из очень дорогой ослепительной лазури, которую носила на себе и мать султана во время свадьбы с его покойным отцом, султаном Селимом. Падишах – как говорили во дворце – лично посещал покои своей матери, чтобы испросить у нее лучшее из ее приданного. Прислуга шепотом пересказывала слух о том, что молодой падишах еле держался на ногах, когда шел к ней, а глаза горели огнем словно в лихорадке…
Начальник стражи янычар, что не пускал Эль Хюррем в приемные покои султана, получил от падишаха похвалу за верную службу, мешок золота и повышение – его отправили в Трапезунд… Так же, шепотом, говорили, что пылкая страсть к белокожей Хюррем направляет десятого и величайшего из султанов Османов… Что молодой правитель трепещет, как огонь свечи, и тает на глазах… Что его мать от печали потускнела так же, как и ее сын… Странная тревога охватила дворец, а правоверные мусульмане, обращаясь лицом к Мекке, молились об исцелении раненого сердца падишаха.
В то же время в серале несчастная чужестранка, невольница Хюррем, «подкидыш с Черного шляха», известного еще как Злой или Невидимый путь, стояла на коленях. Стоя так, она молилась своему Богу, обращаясь в сторону церкви в Рогатине. Она молилась смотря попеременно то на деревянный крестик, то на две лучшие диадемы из сокровищниц рода Османов, дарованные ей сердцем Сулеймана. Но никто не мог сказать, чье сердце волновалось и болело больше: сердце невольницы или сердце молодого султана.
Несчастная рабыня из далекой страны в печальных своих мыслях навсегда отказывалась от любви к христианскому Богу ради любви к человеку, одарившему ее всеми богатствами, диадемами и властью…
* * *
С небывалым напряжением ждали последующих шагов молодого падишаха.
Прошло еще несколько бессонных ночей, и весь двор узнал, что сам Капу-ага просил его принять двух выдающихся богословов.
Поздно вечером во дворец зашли Мухиддин-мудеррис и муфтий Пашазаде.
