Наконец вельможи умолкли и в тишине разошлись по своим делам.
* * *
Но конца беседы двух ученых улемов Кизляр-ага не пересказал, ибо не хотел преждевременно порождать разные толки. Эта беседа звучала так:
– Заметил ли ты, друг, что новая султанша сослалась на то место в Коране, где Пророк Магомет предписывает брать лишь одну жену, подобно пророку христиан…
– Я заметил, о мой друг, что новая султанша сослалась на это место в Коране, в котором Пророк Магомет предписывает брать лишь одну жену, подобно пророку христиан.
– Допускаешь ли ты, что новая султанша может раз вязать невиданную борьбу против всего гарема падишаха?
– Да, друг мой, я допускаю такую возможность – она может развязать невиданную борьбу против всего гарема падишаха.
– А не допускаешь ли ты, что эта борьба может кончиться кровью и в покоях сераля, и в залах приемных покоев самого падишаха – пусть Аллах сохранит от крови дом его – и на улицах Стамбула, и во всем государстве…
– Да, допускаю, что борьба может окончиться кровью и в покоях сераля, и в залах приемных покоев самого падишаха – пусть Аллах сохранит от крови дом его – и на улицах Стамбула, и во все государстве.
– Тогда не думаешь ли ты, что нам следует поведать об этом Большому совету улемов и хатибов?..
– Я думаю, мой друг, что мы действительно должны сообщить все улемам и хатибам…
– Но не будет ли, по-твоему, Большой Совет улемов и хатибов слишком долго выжидать, опасаясь гнева Сулеймана, сына Селима?..
– По-моему, Большой совет должен и выжидать, и опасаться гнева Сулеймана…
Так же думал и Кизляр-Ага: небезопасно гневать Сулеймана, сына Селима. Поэтому никому и не рассказал о том, что говорили друг другу высочайшие улемы, Кемаль Пашазаде и Мухиддин Сирек.
* * *
Все в голос повторяли по всей столице, что падишах готовится к большой свадьбе с бывшей служанкой…
Недовольные этим фактом еще надеялись на мать падишаха, на то, что она сможет помешать этому.
Мать падишаха и правда говорила с сыном о свадебных приготовлениях, но что именно, никто не знал. Говорила она и с будущей невесткой. Но и это, как ни странно, осталось тайной. Лишь всякие глухие вести ходили среди прислуги и обитательниц сераля. В серале, роясь как осы, злобные знатоки здешних порядков размышляли над тем, что невольница может дать в качестве приданого. Ведь ханские дочери подносили золотые ключи от городов и большие богатства.
«Тут даже неясно, кому калым отправлять, никому ведь неизвестно, где у нее род и дом», – говорили завистливо матери знатных турецких родов, имевшие дочерей на выданье.
Настенька будто во мраке смотрела на приготовления к большой свадьбе и осматривала прекрасные дары «сатшу». Как во мраке стояли перед ней воспоминания о первой ее свадьбе и первой любви. Она невольно страшилась того, что эта свадьба закончится так же неожиданно, как и первая.
Три достойнейшие турецкие женщины по старому обычаю осмотрели Эль Хюррем на предмет девственности. Ведь права потомства крови должны были подтверждаться без всяких сомнений, потому что никто не может знать, не заберет ли Аллах первенца падишаха от другой женщины.
Этот осмотр так встревожил невинную Настю, что она скрывала лицо руками, пока темная ночь не легла на сады падишаха. С сильнейшим волнением, с молитвой обратилась она к Матери Того, от кого она отреклась, и ей приснился очень странный сон.
Настеньке снилось, что Святая гора Афонская в лунную ночь, в блеске звезд окружается пеной Эллинского моря… Снился ей и образ Богоматери Привратницы на святом Афоне, с Иверской иконы. Ей снилось, как Богоматерь Привратница ожила, как тихо спустилась с ворот и пошла до самого Геллеспонта и Мраморного моря, дойдя до места, где умывала лицо юная Настенька в памятный вечер на мраморных ступенях. И прошла Богоматерь по большому парку падишаха, прошла над платанами, над пиниями и зашла в покои будущей султанши. Она склонилась над ее ложем словно родная мать, а ее глаза были печальны и ласковы. Она посмотрела на ложе будущей султанши и тихо сказала:
– А кто же будет тебе подругой, Настенька? Ты ведь бедная девушка из далекой страны, без дома и рода, среди чужих людей, одна-одинешенька, как былинка в поле… Настя плакала во сне и отвечала:
– Матерь Божья, Привратница! Я и не знаю даже, есть ли у турок подруги на свадьбах…
А Богоматерь наклонилась еще ниже и ласково спросила Настю во сне:
– Знаешь ли ты, дитя, что ты сделала?
– Матерь Божья, кажется, знаю. До сих пор мня силой толкали сюда, теперь я хочу обладать властью, чтобы делать добро подле моего милого. Скажи мне, будет ли мой муж добр ко мне, будет ли любить меня?
– У тебя будет хороший муж, Настенька, дитя мое, – сказала Богоматерь Привратница. – Окруженная его любовью, сомкнешь ты глаза свои. Все три твоих жениха были хороши для тебя. Будь же и ты доброй на высоком пути, в земной юдоли, полной и слез, и роз.
Лишь напомнила Богоматерь Насте про материнский обет, плач потряс ее во сне и она проснулась.
На улице светало.
Наступал день свадьбы.
Лучи Господа целовали окна. А где-то далеко на улицах Стамбула играли военные музыканты, а полки Сулеймана готовились к торжеству…
* * *
Но в сердце Настеньки уже звучала такая музыка, что голова ее обо всем позабыла… И о родной матери в далеком краю тоже. В ее сердце любовь уже пела страшную песню, побеждающую смерть. О, это уже не была нежная, полудетская любовь к Стефану. Это была любовь женщины, нашедшей свой предмет, как находит туча вершину, которую освещает зарницами и поражает молниями. Любовь!
Любовь! Любовь! Она уже так кипит внутри, что кажется, по склону уже катится лава, хотя внизу все спокойно, зеленеют долины и синеют озера, напоминающие глаза…
* * *
На большой площадке ипподрома уже стояли шатры, что переливались на солнце прекрасными красками, и величественный трон для султана. Начались свадебные торжества.
Невиданные ранее блеск и роскошь Востока так слепили глаза Насте, что в первые восемь свадебных дней все смешалось в ее сознании, словно бесконечный хоровод неистовых танцев, блеска процессий, гомона и музыки. Ей казалось, что танцуют даже покои сераля, ворота приемных покоев султана, его конные полки, все шатры на площадях и даже волны Золотого Рога и Черного моря. После ей никогда не удавалось вспомнить по порядку то, что она видела и слышала за девять дней своей свадьбы с величайшим из султанов Османов.
В султанском дворце и на площадях столицы расположились сигильдары, сипахи, улюфеджи, хуребы, джобеджи, топджи, визири, беи и бейлербеи. На девятый же день, ближе к вечеру, предназначенному для выдания невесты в руки будущего мужа, падишах пошел будто между стенами из золотой парчи и шелка, которые свешивались из окон и со стен на площадь ипподрома и под веселые звуки музыки сел на престол. В тот же вечер на пиру султан пил сладкий шербет из резной бирюзовой чаши. По правую руку от него сидел старый заслуженный муфтий его деда Али Джемали, а по левую – Шемс-эфенди, назначенный на должность учителя принцев. В торжественной трапезе приняли участие все профессора высоких школ и академий. Они вели ученые диспуты между собой. На пышно убранных столах стояли финики из Багдада, гранаты из Ширвана, рис из Басры и яблоки из Ахлята, каждое весом в сто диргем!
