Читаем без скачивания Дорога стали и надежды - Дмитрий Манасыпов

– Это не тубик, – шепнул замершей Дарье на ухо Морхольд. – Мужика этого немного знаю. Крупозное воспаление легких, и подхватил совсем недавно, я перед уходом к Глинке видел его, здоров был. Но ты молчи, меньше народа, больше кислорода.

Молчание затягивалось. Болезни выкашивали десятки и сотни жизней. Кашляющий собственными легкими здесь, в узком пространстве… это страшно.

Состав выкатился на простор, начал набирать ход, помаленьку, по чуть-чуть. Сильнее пока было опасно – обок насыпи шел Ров. Именно Ров, а не просто ров.

Созданный за пять лет, он ограничивал подступ к линии, хотя мешал далеко не всем, кто хотел добраться до вкусных и питательных человечков. Расположенный с обеих сторон рельсов, широкий и глубокий, утыканный ржавыми срезами труб, полный сваренных раскоряченных «пауков» из арматуры, «волчьих ям» и прочего убийственного инвентаря, Ров помогал, но не всегда.

Морхольд открыл глаза, смотрел перед собой, чуть возвышаясь из-за скамьи над головами попутчиков. Смотрел на знакомый с детства пейзаж, на голое поле, на редкие рощицы и не особо частые холмы у горизонта. Грохотали катки, слегка трясло, но он видел, что хотел.

Когда-то здесь хватало зелени – не буйной, не густой, не самой духовитой или прореженной частыми цветами. Деревья не вырастали ровными и высокими, чаще всего становясь кряжистыми и извилистыми. Кустарник рос не единой стеной, а отдельными кучками. Цветы чаще всего встречались дальше, где степь расстилалась повсюду. Но… зато это была добрая зелень. Зелень, сменяющаяся на выжженное солнцем буйство желтого и бурого, зелень, расцвеченная редкими головками невесть как залетевших сюда полевых маков, солнечными одуванчиками и белесыми метелками ковыля. Родная, ласковая, одуряющее пахнущая и безопасная. Была.

Сейчас, впитав в себя остатки воды из озер, прудов и больших стоячих луж, уничтоженных в Войну, зелень стала другой: половина на половину, нормальная земля и чуть отличающаяся внешне топь; камыши, вымахивающие намного выше человеческого роста; искореженные деревья, больше похожие на сожженных и высохших великанов; острая, режущая порой даже плотную кожу и брезент, трава, торчащая пучками повсюду, взъерошенным ковром. Сумерки опускались все сильнее, и остатки зелени давно стали просто бурыми, блестевшими под дождем, волнующимся живым морем.

Единственное сохранившееся озеро, разросшееся до немаленьких пределов, Морхольд не любил и опасался – живности рядом с источником воды водилось великое множество. И что-что, а близость железки ею только приветствовалась, прямо бесплатная столовая. Вездесущая вода, проникающая куда угодно, постоянно подмывала стенки Рва, обрушивая их, пыталась добраться до насыпи, усиленной остатками бетонных столбов и металлом опор рухнувшей ЛЭП. И что уж греха таить, получалось у нее замечательно и достаточно часто. И вместе с ней, к пыхтящим и лязгающим составам, подбирались и ее обитатели. Как правило – недружелюбные, злые и голодные.

Морхольд оглянулся на корму. За ней, закрепленная последней, громыхала «жратвовозка». Самая мерзкая часть пути, начинавшаяся сразу после развалин Язевки, начиналась с этого момента – заканчивался Ров, и прибывало зверье. Администрация не любила зряшных рисков и предпочитала пожертвовать десятком-другим ненужных крепости людей, чем регулярно терять бойцов, мастеров, их семьи или торгашей. Паритет, что сказать?

Зверье накормлено, жители плюются, блюют и плачут, но остаются живыми. А остальное… а остальное несущественно. Но пока до Язевки оставалось несколько километров. Магазины Морхольд снарядил перед самым выходом новыми патронами, оружие вычистил, так что к бою, если таковой случится, был готов.

А рядом, несмотря на то, что дедок явно знал про мерзкую процедуру, возобновился спор между ним и Дарьей. Завидные нервы, что сказать. Хотя… Морхольд хмыкнул. Старый, потертый, но ухоженный «Вепрь» дед уже положил на колени. Дарья, ясное дело, не обратила на это никакого внимания.

– Вам бы, малолеткам, сейчас вести себя-то по-другому, не выеживаться, умных людей слушать, а вы… а! – старик махнул рукой, явно желая показать весь уровень своего презрения к сегодняшней молодежи в лице Дарьи. – Вам, окаянным беспутникам, что в лоб, что по лбу. Только бы спорить, только бы доказывать что-то, вроде как в жизни разбираетесь.

– Да что ты! – Дарья скривила губы. – А то вы одни разбираетесь, разборчивые, куда там. Ну, и в чем лично ты, дед, разбираешься лучше меня?

– Да во всем! Уж точно получше тебя во многих делах, секилявка. Я хоть ее, жизнь-то, видел, хлебал полной ложкой и уж точно больше твоего.

– Ой, вы только посмотрите. – Даша хохотнула. – Знаток, куда там. Жизнь он полной ложкой хлебал. А чего ты, дед, скажи мне, здесь сидишь, такой умный? А не вон там, за броней, в тепле и удобстве?

И ткнула в сторону первых трех вагонов, звенящих от попаданий капель о броню.

Дед сплюнул, открыл рот и замолчал – крыть стало-то нечем. Морхольд довольно ухмыльнулся. Подопечной его, как давно стало ясно, палец в рот не клади, оттяпает по плечо, не иначе.

– Почему, почему…

– Зато я знаю. – Дарья наклонилась к дедку. – Потому что гладиолус.

Морхольд, уже не скрываясь, загоготал. Дед побагровел, неожиданно чихнул, еще и еще. Вытерся, высморкавшись в пальцы, сбросил тягучую зеленую соплю прямо под ноги Дарье.

– Гладиолус, шаболда, это цветок. И ты-то, раз уж на то пошло, не видела его. Ни разочку, даже на картинке, скорее всего. Да ну тебя, честное слово.

– Это точно. Первое… ты, дед, следи за словами. А то сломаю что-нибудь. – Морхольд выпрямился, всматриваясь во все более сгущающуюся темноту. – Сейчас не до споров, и это второе. Добрались.

– Уже? – удивилась Даша. – Так быстро?

– Не совсем. – Морхольд щелкнул предохранителем. – Держись рядом со мной.

– Да ладно… – она закрутила головой, уставилась на показавшийся впереди холмик с черными и заросшими оградками кладбища. – Но это же не правда, нет? Ну, не может же такого быть на самом деле, не может…

Закусила губу и, нахохлившись, села на лавку. Если бы не Тургеневка, становящаяся все ближе, Морхольд бы посмеялся над ней, потешной в этой каске, съезжающей набок, чуть большеватой куртке, нахохлившейся и так потешно сопящей. Локомотив засвистел, вспыхнул, заморгав, луч прожектора, и от головного вагона вверх взмыли несколько осветительных ракет. Даша вздрогнула, невидяще уставилась перед собой.

– Не может такого быть, ну, не может же… ну, как?

Морхольд погрыз собственную губу. Отвечать ей почему-то не хотелось, но все ожидаемое было правдой. Наичистейшей правдой. На что она надеялась, забираясь на платформу? На вранье о Тургеневке? Ров закончился, началась стена камыша. Потянуло густым запахом болота. И тухлятиной. Ее здесь хватало.

Народ зашевелился. Давешняя баба, держащая на руках грудничка, втерлась к пулеметчикам. Те ее отгоняли, уже развернув «Утес» вправо. Кормовой пулемет пока смотрел только на «жратвовозку». Прямо возле него, протяжно и тоскливо, заплакала девочка. Ее заткнули, грубо зажав рот рукой. Женщина, видно мать, вскинулась, но заработала удар в живот и осела. Дарья смотрела прямо перед собой, стуча зубами. На мгновение Морхольду привиделась полная чернота вместо радужки ее глаз, но… Скорее всего, показалось. Камыши прямо по курсу летящего вперед состава зашевелились.

Люди, сидящие, сжавшиеся в комок, стоящие с оружием наизготовку, молчали. Грохотал металл, стучали катки. И, как всегда, нарастал плач, крик и мат с последней, прицепленной перед отправкой, платформы. Той самой.

Народа сейчас, в лето Господне две тысячи тридцать третье от Рождества его сына, в крепости одновременно и не хватало, и имелся переизбыток. Эта замысловатая дилемма раскрывалась просто.

В крепость люди шли отовсюду. Разные, непохожие друг на друга, не добрые и не злые. Просто новые жители новой земли, с новыми привычками и обычаями. У кого-то обычаи совпадали с утвержденными в крепости, у кого-то, что неудивительно, наоборот. Последним приходилось туго. А кроме них, что тоже давно стало обыденностью, были и другие.

Бандиты всех мастей, любящие поживиться за чужой счет. Противники установленного режима, жесткого и порой жестокого, но наводившего порядок. Несогласные с властями и старательно это доказывающие. И несчастные, чьи организмы не справились с радиацией, остаточным химическим или биологическим заражением, вряд ли собиравшимся покидать эти места в ближайшие десятилетия.

Законов в Кинеле создали не так и много, но соблюдать их стоило постоянно, потому что, нарушь хотя бы один, тебя могло ждать разное наказание – от милосерднейших каторжных работ на железке до «жратвовозки». Ходившие два раза в неделю составы комплектовались ими всегда, потому что только так до Кротовки добирались почти все из остальных пассажиров.