сами во всем виноваты.
И умолк.
…сам выбросился!
— как сам?
— да, сам.
— почему?
вот и ответь!
«Что же ты? — напишет мать. — Как ты мог?»
— а сама? а ты сама?.. сбежали все! и ты, и Кязым!.. тоже мне герои!
Хасай вырастил ее, помогал, когда училась, всех Бахтияровых на ноги поставил. «Что плохого сделал тебе дядя? И чего ты хочешь? Чтобы Хасай оставил Рену и вернулся к Хуснийэ-ханум?»
скорее отрастет до земли хвост у верблюда…
но как забыть о Теймуре? Али?
И тариста вспомнил бы, да не знает про тариста Мамиш.
а хромой, что мимо окна моего проходит, стучит палкой!.. это же он! он!
Вдруг осенило Мамиша — это тот же самый человек, который утром повстречался Мамишу, с ненавистью глядя на него. Это его палка часто стучала по балконным доскам, когда он с «дарами» приходил к Хасаю и Хуснийэ, часто приходил. Думает, наверно, что пришло к Хасаю возмездие. Как же, придет!.. А мать напишет: «Что же ты сгубил своего родного дядю, старшего в нашем роду?!» Нет, она не напишет, не имеет права. К общежитию подкатил автобус за новой сменой. Месяц ярко серебрился, белея в синеве, как отточенное лезвие.
Вторая встреча со следователем состоялась позже, когда Мамиш вернулся из Морского.
— Мамед, — говорит Мамишу Саттар, — вдова Гюльбалы сказала мне…
— А чего вы не спросите, — перебил его Мамиш, — почему я пришел?
— Я же вас пригласил. Послал вам повестку.
— Никакой повестки я не получал, я еще домой не заходил… Так что она вам сказала?
— Сказала, что Гюльбала любил другую.
Мамиш смотрит хмуро. Все об Октае думает.
— вот вам загадка, а вы отгадайте.
— ?!
— Смогли бы хоть как-то прояснить?
— «то ли сын, то ли брат».
— Кто это может быть?
— «то ли отец, то ли дед».
— ?!
— Что вы от меня хотите услышать?
— Мне важно установить истину.
— В этом конкретном вопросе я вам не помощник.
— А в каком?
— помещу я в центр Хасая и выведу линии, а на остриях будут: «Алик», «Теймур», «красные тридцатки».
— «Дэли Идрис».
— ?!
— «Гюльбала».
— Ну вот, вы и сами знаете!
— Я о деле хотел узнать.
— В момент смерти рядом с покойным никого не было. Доказано и ваше алиби, и алиби всех членов семьи. Не было совершено насилия, нет прямых виновных, и поэтому следствие заканчивается.
— Все, значит?!
— нет фактов?.. есть самоубийство, а нет убийства?
— А вы думали иначе?
— разве не совершено преступление?
— Я хотел уяснить для себя.
— Следствию вы не очень помогли. В общих чертах причины и без вас были ясны: неустроенность жизни, неприятие жены, конфликт с отцом и так далее.
— Вы на меня возлагали надежды?
— Если откровенно, то да, возлагал.
— вы возбуждаете дело, состоится показательный суд, вход неограниченный, большие помещения у нас есть, трансляция по радио, телевидению, это ваш праздник, вы к нему давно готовились, я сижу на почетном месте, общественный и семейный, так сказать, обвинитель, прилетает мать… Хасай ее воспитал, был вроде отца родного, сидит, весь осунулся, как его жалко!.. я предан проклятию! «да выйдет тебе боком материнское молоко».
но нет, не может, не может она против сына!.. новые линии, новые факты, кое-кто из вчерашних свидетелей сидит сегодня рядом с Хасаем… позор на весь город!
— республику!
— на весь мир позор! имущество конфисковано, обширный инфаркт, семьи разорены, а дальше? дальше что?
— в газетах пишут! ваш пример!
— но вы сами знаете столько же, сколько знаю я!
— о Хасае?
— при чем тут Хасай?
— ?!
— надо же быть слепым, чтобы не видеть!
— Я сказал все, что знал.
Тупик. Саттар молчит. Саттар думает: «Неужели я ошибся в нем? Ах как жаль!.. Многого ты хочешь, Саттар!.. Но ведь такое время!.. Мамиш, Мамиш, ай Мамиш!..» Обыкновенный тупик: вперед, налево, снова вперед, направо, а там — глухая стена.
— но вы обо мне еще услышите! будет вам и убийство!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ — рассказ о том, как Мамиш пошел к Хасаю и Р одна в доме.
Идет, идет…
И Р — одна в доме.
Обо всех подумал Мамиш — о Хасае, о Р. И об Октае думал. А вдруг и он дома? Как же при Октае? Он ведь любит Мамиша, очень привязан к нему, об этом Мамиш подумал?
Идет, идет…
Именно к нему обращался Октай с неожиданными вопросами. «Что такое осень?» — спрашивал Октай. Хасай настораживался, Гюльбала недоумевал, а Мамиш, готовясь к тому, что ответ должен быть оригинальным, не спешил. И Мамиш в детстве, бывало, слушает и слушает ашхабадскую бабушку… А она рассказывала небылицы, но Мамишу, видите ли, хотелось узнать, как в животе петуха (а он шел в Стамбул заполучить свою золотую монету, отданную на хранение бекскому сыну-обманщику) умещались и рыжая лиса (она потом спасет петуха от гусака), и лютый волк (а он спасет от ишака), и речушка, жаждущая увидеть Мраморное море (она погасит пожар, в огне которого должен был сгореть петух). Див спорил с Плешивым — кто кого перехитрит; вырвет из головы самый длинный волос: «Смотри!» А Плешивый выдергивал волос из конского хвоста, и его волос оказывался длиннее. «Откуда взялся конь?» — спрашивал Мамиш, а бабушка уже о новых хитростях-небылицах рассказывает: Див из головы вошь тащит, а Плешивый — лягушку, будто она по голове его меж волос ходит: «Ну, так у кого больше?» Див злится, потому что никак не выиграет спор. «Я сейчас такой здесь ветер устрою!..» И стало кидать Плешивого из угла в угол, еле в себя пришел. «Ну ладно, теперь моя очередь, — как ни в чем не бывало говорит Плешивый. — Закрой-ка все щели, а то выдует тебя отсюда,
