— Жизнь нашей семьи.
— В чем именно?
— Во всем!
— И кто в этом виноват?
— Ты прежде всего! И в смерти Гюльбалы тоже ты виноват!
«Вот она, неблагодарность!» Он ее ждал!!
— Рена, ты слышишь, что говорит этот… мерзавец!
Рена — ни звука, вся внимание. И не помнит, как подошла к плите, газ зажгла. Спички словно и не брала.
— Ай да сын Кочевницы!..
Хасай знал, что когда-нибудь этот Мамиш… «Ждал я, ждал!..»
Мамиш молчит.
— Уж не Хуснийэ ли прислала тебя?
— При чем тут Хуснийэ?
она такая же, как ты!
— Так вот, пойди и скажи Хуснийэ-ханум, пославшей тебя ко мне, что я ни на что не посмотрю, приду и на сей раз до смерти ее изобью! Пойди и скажи, а с тобой мы потом поговорим!
— Меня никто не посылал. Ложь…
— Что ты заладил одно и то же?! Ложь да ложь!.. — перебил Мамиша Хасай.
— Гюльбала, думаешь, случайно выпал?
— Кто ж его вытолкнул? Уж не ты ли?!
может, и я…
— Или Рена виновата? Может быть, она?
— Да!
— Ну, Мамиш, и с этим ты посмел прийти ко мне?!
— И ты, и Рена!
В комнату ворвалась Рена.
— Клевета! Все выдумал! В бреду сочинил Гюльбала! — Вены на шее раздулись, голубые-голубые, а на лице багровые пятна. Пошла на Мамиша. — Выдумал, да! Завидуете Хасаю! Они твои враги, Хасай! Я говорила тебе! Заживо в могилу хотят тебя!
— Что ты! Что ты! — растерялся Хасай, забыв о Мамише. — Успокойся, пожалуйста!.. Успокойся… — Он мельком бросил взгляд на Мамиша и прочел в его глазах злорадство. «Простить не может!» — Что ты сказал Рене? Что?! Рену обидеть?! Да я с тобой знаешь что сделаю! До смерти не оправишься!
— Пусть сама расскажет!
— Что ты мелешь?
— О любви своей!
— Да я тебя… — поискал глазами, схватил хрустальную пепельницу на ковровой скатерти.
— Чего не открывали? — влетел в комнату Октай. — Я целый час звоню!
То ли услышал, то ли понял, что ругают Мамиша, или лицо матери напугало его, Октай сообразил, что это из-за Мамиша так кричал отец и мать на себя не похожа. Вспыхнуло в нем, загорелось что-то внутри, и он кинулся на Мамиша, даже больно ущипнул, и Хасай как держал пепельницу, так и остался стоять — бросит, может попасть в ребенка или напугать его… Видел однажды Октая таким взвинченным, долго не могли успокоить, подскочила температура. Хасай и Рена поссорились, и Октай бросился вот так, как теперь, защищать мать.
— Уведи мальчика! — крикнул Хасай Рене.
Та пыталась оттащить Октая, и он, брыкаясь и вырываясь из рук, все хотел ударить Мамиша в лицо, да рука не доставала.
— Дорого ты заплатишь! — говорила Рена, уводя Октая. — Лучше о своей матери подумай, о чести ее позаботься!..
«Улыбаешься не мне… Вся облеплена комарами. «Свет моих очей!..»
— А ты, а Гюльбала…
а Октай, ты думаешь…
И вдруг глухой то ли звон стекла, то ли стон; пепельница полетела в Мамиша, он вмиг увернулся, и тяжелый хрусталь ударился в висящую на стене за Мамишем раму — портрет Хасая на настенном ковре. Стекло разбилось, и осколки посыпались на диван.
— Если я не задушу тебя этими вот руками!.. Мерзавец без роду и племени!
это ты! ты!
— Да я твою чернорабочую душу!..
И лепет Мамиша:
— А гордился, что сам… Трамвай! Автобиография!
— Собачий сын!
«Еще хватит удар! — Хасай был бледен и не соображал, что делает. — Только б сердце выдержало!»
Кто знает, чем завершилось бы все это, в руках Хасая что-то блеснуло, если бы не тот же мелодичный звонок…
— Джафар-муэллим!.. Рена, быстро!
А что быстро?
— С дивана! Осколки!.. А с тобой мы потом! Поваляешься еще у меня в ногах!
я свое слово сказал, и с меня довольно, нам говорить уже не придется!
Рена тут же, вмиг собрала в совок осколки. «Совсем не та, и не было той, только эта». То ли слышал он, то ли нет: «Подлый!»
Хасай пошел открывать, и Мамиш за ним, чтобы уйти. Навсегда. Не видеть ни Хасая, ни Р, никого!
— Добро пожаловать в наш дом, Джафар-муэллим!
Высокий, в широких роговых очках, сильный мужчина, довольный собой и миром. Протянул руку Хасаю и, бросив внимательный взгляд на Мамиша, пробасил:
— Племянник твой?
— Да… А почему вы один, без Сеяры-ханум?
— Не смогла прийти, просила извинить… Знаю, знаю, даже робу его надевал.
Хасай не понял, о чем это гость. А Мамиш хотел поменяться местами с Джафаром-муэллимом — тому ближе к комнате, а ему, Мамишу, к двери, выскочить и бежать. Но Джафар-муэллим и ему руку.
— Куда уходите, оставайтесь с нами.
— Нет, нет, у него срочное дело.
— Дело не уйдет, пусть остается. — Джафар не привык, чтоб ему перечили. Взял Мамиша под руку и чуть ли не силой увлек в комнату. — Мы с твоим племянником знакомы!
— А я и не знал.
— Я работал у него на буровой! Помнишь? — Мамишу. — Ну вот. — Хасаю. А тот, между прочим, удивлен: как это Джафар работал у Мамиша? — Да, в его робе работается хорошо!.. А я к тебе ненадолго, тоже спешу, пришел, во-первых, выразить соболезнование, говорил тебе, что специально приду посидеть, побеседовать.
Хасай и Рена обменялись взглядами и промолчали.
— Но, — продолжал тем временем Джафар-муэллим, — нам не к лицу долгий траур. И об этом больше не будем!
Прошли, сели. На диване на ковровом ворсе поблескивали кусочки стекла. Не успела Рена как следует подчистить.
— Кто это тебя так изувечил?
Вмятина на фотографии под глазом, отчего Хасай косит.
— Да так, случайно вышло, Октай баловался.
врешь и не краснеешь!
— Бывает, бывает. Лишь бы стекло и разбивалось, — не жизнь, мол.
