– Вот здесь, – показала Надя. – Неплохое местечко, правда?
Сабинин кивнул. Отсюда и в самом деле открывался прекрасный вид на изрядный кусок парка, беседка располагалась на склоне одного из холмов. Залитые лунным светом густые кроны деревьев казались сплошной поверхностью из тронутой патиной меди, диковинным изделием неведомых мастеров.
Раскачав осмоленную пробку, Сабинин умело ее выдернул, не вызвав ни малейшего излияния живительной влаги, – еще в бытность свою гусаром он набил руку на обеих крайностях: и откупорить на пари бутылку так, чтобы все ее содержимое до последней капли вылетело белопенным фонтаном, и, наоборот, опять-таки на спор, чтобы не потерять ни капелюшечки…
Импровизированные бокалы оказались неожиданно удобными. Столкнувшись краями, они издали длинный мелодичный звон, разлетевшийся далеко.
– Ну как, я тебя все же шокирую? – с любопытством осведомилась Надя, лениво откусив от яблочной дольки.
– А тебе хочется?
– Не без того…
– Ты меня удручаешь, – усмехнулся Сабинин. – У тебя грозная репутация опаснейшего боевика – и после этого стоять на часах при мелком ограблении павильончика с мороженым…
– Господи, да ты так ничего и не понял… – ответила она, щурясь совершенно по-кошачьи. – Конечно, ворваться среди бела дня в Сызранско-Волжский банк с браунингом было гораздо рискованнее и азартнее, да и взятые там суммы ни в какое сравнение не идут с нашей убогой добычей… Но речь сейчас, Коленька, как раз об образе жизни. Вот это, – она щелкнула ногтем по горлышку полупустой бутылки, – как раз и есть образ жизни, отличающий какую-нибудь двуногую жвачную тварь от… нас с тобой. Как поступил бы на нашем месте благонамеренный обыватель, пусть даже ему смертельно хотелось бы шампанского? Печально удалился бы домой или в крайнем случае стал бы объезжать на извозчике окрестности, ища ночное кафе, где, быть может, и удастся купить вожделенный напиток… А мы пришли и взяли. Пренебрегая глупыми условностями вроде не работающего заведения, замков, Уголовного уложения… Понимаешь? Это раскрепощение, свобода… Тебе не доводилось читать Фридриха Ницше? Жаль, он очень подробно исследовал эту тему…
– Что-то вроде немецкого Раскольникова?
– Пожалуй. Только гораздо обстоятельнее и убедительнее. Раскольников все-таки как раз и есть та самая «тварь дрожащая», которую он в себе отрицал. Ход его мыслей был абсолютно верным, но вот какое воплощение мысли получили? Стукнуть топором по голове жалкую старуху, забрать какую-то мелочь… Убожество! Коли уж…
Она замолчала, оглянулась спокойно, Сабинин последовал за ее взглядом.
По единственной дорожке, кончавшейся у ступенек беседки, к ним подходили трое – молча, целеустремленно, поигрывая тросточками. Средний был в котелке, низко нахлобученном на глаза, те, что по бокам, – в лихо заломленных канотье. Сначала Сабинин не тревожился, но очень скоро ему стало не по себе: их походка показалась какой-то ненормально вихлючей , нарочитой, словно это шагали по сцене три скверных актера, не способных убедительно изображать нормальные человеческие эмоции. Он легонько коснулся браунинга через тонкую чесучу пиджака и сразу почувствовал себя увереннее.
Троица встала бок о бок, совершенно перегородив собою выход из беседки. Они стояли и молчали – и именно такое поведение в данный момент было ненормальным, как ни прикидывай.
– Господа, – преспокойно сказала Надя, – вам не кажется, что нарушать уединение влюбленных весьма нетактично?
Она говорила по-немецки, и тот, что в середине, заговорил на том же языке:
– Увы, фрейлейн, обстоятельства требуют… Я и сам удручен своей нетактичностью, да что ж поделать…
«А не сыщики ли? – пронеслось в голове у Сабинина. – Выследили какой-то непостижимой уловкой наш путь от «Горного ручья». Ну и что, какие у них доказательства?»
– В самом деле, господа, ваше присутствие здесь крайне обременительно, – сказал он, умышленно выбрав тот предельно хамский тон, каким особо чванливые субъекты говорят с прислугой и простонародьем. – Не убраться ли вам отсюда?
Если это сыщики, они такого тона не стерпят и моментально постараются внести ясность…
– Не получится, – сообщил тип в котелке. – Сожалею, что придется прервать столь пикантное рандеву, да такова уж наша печальная обязанность. Мы – социалисты, господа, точнее говоря, мы анархисты-антисольвентисты…
– И что эта абракадабра значит? – спросил Сабинин, что-то не слышавший доселе о таком анархистском течении вообще и в Австро-Венгрии в частности.
– Антисольвентизм – это отсутствие финансов, – невозмутимо пояснил котелок. – Это по латыни…
«Какая, к черту, полиция, – сердито подумал Сабинин. – Это же громилы!»
И с расстановкой произнес вслух:
– А по-моему, к вам больше всего подходит определение на греческом – анархист-антигаменид… [24]
Котелок отнесся к его словам равнодушно – видимо, его познания в греческом уступали латинским. Зато тот, что стоял справа, оживился и печально протянул:
– Бог ты мой, Клаус, как несправедлив к эксплуатируемым буржуазный мир… Мы, идейные анархисты, вынуждены слоняться по унылым аллеям без гроша в кармане, а этот буржуа, у которого наверняка много интересного в карманах…
– И ценного, товарищ Гуго, – уточнил Клаус.
– Да, и ценного… Так вот, этот зажравшийся патентованный буржуа преспокойно восседает себе в этом роскошном бельведере, лакая шампанское…
– И пудрит мозги очаровательной дамочке… – поддержал третий.
– А дамочка сверкает брильянтами, награбленными у трудового класса… – сказал Клаус.
– Другими словами, мое развитое классовое чутье мне подсказывает совершить немедленную социализацию содержимого карманов этого франта, равно как и блескучек из дамочкиных ушек, а также с ее лебединой шейки…
– Боже, как безошибочно и последовательно твое классовое чутье, Гуго…
Они подхватывали друг у друга реплики, как опытный и хорошо сыгранный оркестр, цедили слова вяло, со злобой, несомненно пытаясь нагнать страха на случайные жертвы как раз этой ленивой бездушностью. Сабинин уже сталкивался с подобным в России, когда в Нижнем…
– Ну, положим, он не столь уж последователен, товарищ Клаус, – вмешался третий. – Как учит нас товарищ Август Бебель в своем классическом труде «Женщина и социализм», социализации женщин тоже следует уделять внимание. Мое мнение – дамочку тоже следует социализировать, не сходя с этого места. Посмотри, какова фигурка, каковы грудки…
– А не пойти ли вам, сударь, к чертовой матери? – по-прежнему спокойно сказала Надя.
Она, правда, употребила гораздо более смачное прилагательное, не имевшее отношения к нечистой силе, зато вплотную связанное с эротизмом. Сабинин оторопел, не ожидавши, что такое может сорваться с ее нежных губ.
